Мы с Бабелем жили каждый своей жизнью; в нашей квартире не было общей спальни, у каждого была своя комната. Так как я работала, режим моего дня отличался от режима дня Бабеля, у каждого были свои друзья, свой круг знакомых. Я могла пригласить в дом кого захочу, и Бабель никогда не делал мне замечаний, а иногда мог сказать: «Пригласите вечером такого-то, пока вы будете поить его чаем, я на его машине съезжу по делам в издательство». Так как я очень дорожила общением с Бабелем, своих друзей и знакомых я старалась приглашать тогда, когда его не было дома.
Очень любил спрашивать: «Ну, кто вас сегодня провожал домой?» И мог попросить: «Доведите его до объяснения в любви, мне очень интересно знать, как инженеры в любви объясняются». Он спрашивал меня о моих поклонниках, знал всех и в шутку выдавал меня за них замуж, говоря: «За этого я вас замуж не отдам, он оближет вас всю и обслюнявит», а про другого мог сказать: «За него я вас, пожалуй, могу выдать замуж, вы ему нарожаете детишек, мы их посадим на кроватку, такие хорошенькие, чистенькие».
Я могла рассказывать ему и о моих успехах или неудачах в работе, а также о том, что мне кто-то сказал комплимент или объяснился в любви, на что Бабель начинал мне объяснять, почему я нравлюсь, перечисляя все мои достоинства.
Никаких серьезных сцен ревности никогда не было и только однажды, когда он зимой очень простуженным вернулся из Киева или Успенского и сказал мне, что я виновата в его простуде, я удивилась. «Ночью представил себе вас в чьих-то объятиях, и это было так ужасно, что я вскочил с постели и выбежал в тамбур вагона, где стоял, пока не остыл».
Разыграть сцену ревности с применением невыразимых упреков он иногда себе позволял, но при этом было много смеха и сам он в конце концов хохотал.
Но если ему казалось, что мне понравился кто-то из его знакомых, он мог войти ко мне в комнату и сказать: «Ох, Нинуша, как мне надоел этот болван». И для меня этого было достаточно. В другой раз Бабель говорит: «Зашел вчера утром к такому-то домой, он встретил меня заспанный, в голубых подштанниках». И я уже этого человека не видела иначе, как в этих подштанниках, и мне становилось противно.
Наверное, пытаясь вызвать у меня ревность, Бабель однажды мне рассказал, что гулял по парку с молодой девицей, разговаривал с ней о разных московских новостях. Потом надолго замолчал, после чего добавил: «Не вы». Это мог быть и комплимент в стиле Бабеля. Встретив меня на вокзале, когда я приехала в Горловку, не сразу, но позже сказал: «Когда вы сошли с поезда, у вас было лицо Анны Карениной». Это вместо обычного пошлого комплимента. Однажды Бабель мне сказал: «Я люблю ваше лицо, потому что оно изменчиво, иногда вы – просто красавица, а иногда уродка».
А когда кто-то из гостей в разговоре спросил Бабеля: «Вы влюблены в Антонину Николаевну?», Бабель ответил: «Я давно уже прошел это мелководье». Так сказать мог только Бабель.
Часто он просил меня петь ему сибирские песни и городские романсы, которые пели в Сибири. Теперь я уже все их забыла, потому что без Бабеля их вообще больше не пела, но одна песня начиналась:
Когда будешь большая, отдадут тебя замуж
Да в деревню большую, да в деревню чужую,
В той деревне дерутся, топорами секутся.
А как с вечера дождь идет,
А как с утра все дождь и дождь… и т.д.
Вспоминаю слова одного романса, который я очень любила, но почему-то никогда его нигде не слышала.
Ни небо лазурное,
Ни солнышко красное,
Что ярко блестит по весне,
Не радуют молодца,
Тоскою убитого.
Ах, можно ль о ней не грустить…
Хоть слезы все выплакал,
А плакать все хочется,
И хочется больше любить… и т.д.
Этот романс Бабелю тоже очень нравился.
Свободное копирование
