Мы прибыли в Мобил ближе к вечеру. Мы уже останавливались в этом городе по дороге в Нью-Орлеан, и у меня были связаны с ним неприятные воспоминания из-за бесцеремонности его жителей. Я смертельно устала и дремала в своем купе, строго-настрого приказав никого к себе не впускать, а эти люди явились, невзирая на поздний час, и принялись распевать под окнами моего вагона и барабанить в стекла. В конце концов мое терпение лопнуло, и, резко открыв окно, я вылила им на голову кувшин воды. Несколько человек, в том числе и журналисты, оказались обрызганы и страшно рассердились.
Раздутые слухи об этой истории расползлись по всему городу. Но среди репортеров нашлось немало воспитанных людей, которые отказались беспокоить даму в неурочный час. Они-то и взяли меня под свою защиту.
Страсти накалились до предела, когда я предстала перед публикой Мобила, горя желанием подтвердить доброе мнение моих сторонников и разбить доводы моих противников.
Однако судьба распорядилась иначе. Импресарио предпочитали обходить этот город стороной. В Мобиле имелся только один театр, да и тот был арендован трагиком Барретом, который должен был приехать через неделю. Оставался лишь крохотный зальчик, не выдерживавший никакой критики.
Мы играли «Даму с камелиями». По ходу действия Маргарита Готье приказывает накрыть стол к ужину. Слуги притащили стол и попытались внести его в дверь, но не тут-то было. Бедняги двигали его и так и эдак, но все их усилия были тщетны.
Публика надорвала животы, глядя на их мучения. Один из зрителей смеялся особенно заразительно. Это был юный негр лет двенадцати-четырнадцати, тайком пробравшийся в театр. Он стоял на стуле с открытым ртом и, перегнувшись пополам, хлопал себя ладонями по коленкам, беспрерывно заливаясь таким звонким смехом с ровными переливами, что меня тоже обуял хохот. Мне даже пришлось уйти за кулисы, чтобы успокоиться, пока разбирали заднюю часть декораций.
Наконец мы расселись вокруг стола, и ужин прошел спокойно. Затем слуги вошли, чтобы убрать стол, и тут один из них зацепился за наспех прилаженную декорацию, и весь задник рухнул нам на головы. В то время декорации делались в основном из бумаги, и поэтому они тут же порвались. Мы оказались в бумажных ошейниках, сковавших наши движения, и сидели на сцене с глупейшим видом.
Юный негр принялся заливаться пуще прежнего, и тут мой подавленный смех вырвался наружу и закончился истерикой, которая довела меня до изнеможения.
Зрители получили назад свои деньги, а мы лишились более чем пятнадцатитысячного сбора.
В этом городе меня преследовал злой рок. Он едва не настиг меня здесь и во время третьего приезда, о чем я расскажу во втором томе мемуаров[1].
Свободное копирование
