Возвращаюсь опять к 1937 - 1938 году. В те времена, когда «корифейский» террор достиг своего апогея и никто, ни кому не доверял, был заведен порядок:
На каждом совещании или собрания завода, обязательно присутствовал представитель НКВД, к нашему заводу был прикреплен работник НКВД, в звании капитана и вот я был свидетелем такого случая.
Идет техническое совещание в кабинете директора Нюнина, итоги по окончанию месяца или квартала, я сейчас уже и не помню.
На этом совещании присутствовали все ведущие специалисты, начальники судов, а также капитаны и механики зимующих в затоне судов.
Как и положено был и наш шеф «Капитан».
После доклада директора, выступали и начальники цехов, и капитаны и другие работники, каждый высказывал свои успехи и свои недостатки.
На этом совещании выступил и я, о состоянии техники безопасности на нашем заводе, так как хвалится, было, нечем, то я открыто упирал на нарушения.
Мое выступления было почти последним. После меня подвел итог выступлением директор Нюнин.
Но, вот неожиданно после него выступил сам шеф НКВД, он коснулся ряда недостатков в нашей заводской работе, а потом моего выступления, а я до него выступал с жаром пылом, критикуя руководство завода, цехов.
Так вот он, сказал:
- Вот сейчас выступал товарищ Долгирев, он нам всем рассказал, как мы относимся к технике безопасности и надо признать, что мы так безразлично относимся к этому вопросу, что даже в Царской России, так не относились к охране рабочих. Все это надо немедленно исправлять.
Совещание вскоре было закончено, и каждый из нас отправился домой.
Прошло два, три дня и вот мы узнаем, что нашего шефа из НКВД, самого посадили, как «врага народа».
Да, как он смел сказать, что в Царской России лучше к технике безопасности относились, чем у нас на заводе?
Безобразия в этом у нас были очень большие и я сейчас приведу такие примеры:
Весной 1938 году заставили красить сухогрузные баржи внутри горячим кузбасслаком, выделяющих ядовитые вещества, причем без организации вентиляции и защитных средств.
В результате наступило отравление четырех женщин, но правда их спасли.
В Сварочном цехе – отделение, где стояли стационарные ацетиленовые аппараты, происходило обильное выделение газа ацетилена из - за проржавленных аппаратов.
Газ стелился по полу и проникал в основной газосварочный цех, что грозило взрыву всего цеха и гибели рабочих в нем.
Я неоднократно писал докладные об этом, но на мои рапорты - ноль внимания и на конец я не вытерпел и сообщил об этом Старшему инспектору «Баскомреч». (Бассейновый комитет профсоюза речников)
Горюнову - он был инженер - механик окончил Горьковский институт и был направлен по распределению в город Омск.
Он был старше меня на 4 - 5 года, между прочим, он в то время первый из речников приобрел по мота - обязательству первые наши мотоциклы «Красный октябрь».
Были такие обязательства на велосипеды и мотоциклы, то есть вначале уплатишь все деньги за его стоимость, а потом через год, два тебе вышлют велосипед или мотоцикл «Красный октябрь» стоил 3 330 рублей.
Жил Горюнов, в городке Водников, как и я, даже однажды я впервые в жизни сел на его мотоцикл, поехал, но не мог развернуться на скорости и воткнулся в деревянный забор, хорошо, что хоть ничего ему не погнул.
Так вот, Горюнов приехал на завод. Я объяснил ему, почему его вызвал, он осмотрел сварочный цех, предложил всем рабочим, которые там работали, выйти из цеха и опечатал цех, повесив на него пломбу!
Тут надо оговориться, что тогда профсоюз был более отделен от руководства и имел большую самостоятельность и «не глядел в рот руководству» завода или в целом пароходству.
Тогда он имел больше прав и независимости. После того, как цех был опечатан, он оставил мне, для передачи директору завода предписание и уехал.
Я вручил предписание директору Нюнину. Вот тут и поднялась целая кутерьма…
В затоне стояло несколько судов, срочно требующих сварочные работы, а цех опечатан!
Директор Нюнин немедленно связался с Механико - судовой службой пароходства, оттуда выехал Главный инженер пароходства.
Я, как раз вышел из конторы заводоуправления и вижу, у проходной стоят Главный инженер и директор завода, слышу, первый спрашивает:
- Так кто же виноват, что цех опечатали?
- Да, вот он стоит, - и директор Нюнин кивнул в мою сторону.
- А ты чего смотришь? Отбери у него пропуск, вот и не будет неприятностей.
Сказано это было полушутя, полусерьезно, я промолчал.
В общем, дело было закончено тем, что вновь прибыл Горюнов, снял сам свою пломбу и сразу же приступили к ремонту регенераторов.
Вытащили два на улицу, промыли и залатали. Так была ликвидирована, опасность взрыва и работы по ремонту было, на каких то, 2 - 3 часа, а тянулось это около шести месяцев.
Срывать пломбу никто не решился без Горюнова, так как это грозило очень большими неприятностями вплоть до того, что можно было попасть во врага народа.
Этим же годом, а точнее глубокой осенью, на пассажирской пристани произошел отвратительный случай:
Закончилась навигация и все пристанские помещения стали ставить на консервацию.
Ликвидировалось и общежитие грузчиков, которые летом очень были нужны и многие жили прямо при пристани.
Жил там и один из деревенских, здоровых парней, один грузчик, ему переезжать было некуда из общежития, и он просил дать ему койку в зимнем общежитие, но чем - то он не нравился начальнику пристани.
Предложили ему уйти из общежития, а он не уходил, тогда начальник, а это была женщина, вызвала двух милиционеров, для его насильственного выселения.
Он в это время лег на свою койку, которая уже была без матраса и постели, и заявил им:
- Я никуда не пойду, что хотите, то и делайте.
Время уже было холодное, шел не большой снежок на улице и тогда, два милиционера, да еще двое мужчин – добровольцы, взяли кровать со спинки вместе с лежащим на ней этим грузчиком и вынесли на улицу, поставив ее посредине пристанского двора.
А этот паренек, взял, да и по глупости запел известную всем песню: «Широка страна моя родная….» на этом его вольная жизнь и закончилась.
Дали ему 58 статью, как врагу народа и отправили, бедолагу в корифейско – злодейские лагеря на 7 - 10 лет.
Свободное копирование
