Семидесятые. Записки максималиста - 673

20 августа.

Рабочий Валентин Анатольевич Иванов, русский, из крестьян, уроженец Зап.Сибири, одинокий, 47 лет, только что получил разрешение на эмиграцию в Израиль (без вызова). История этого парня примечательна. В 1932 году его отец был расстрелян в результате крестьянского восстания в Барабе. Ребенка взяли на воспитание убежденные коммунисты и так страстно воспитывали его в своей вере, что 16 лет он убежал от этих людей, сохранив в памяти только их фамилию. Начались годы скитаний. Ему не давали учиться, изгоняли из школы, из техникума, из МГУ. Тень отца, взбунтовавшегося крестьянина, висела над ним и губила любое его начинание. Его высылали из городов, изгоняли с работы. Наконец, он решил уехать из страны. Сделал попытку перейти границу в 1959 году. Заплутался и вернулся на погранзаставу. Не судили. (За это судили в 1966, отсидел 3 года). Продолжал бороться за выезд. Дважды выходил на демонстрацию с плакатом «Выпустите меня из страны: рабочий Иванов» (один раз у Большого театра, второй раз на пл. Революции. Схвачен милиционерами, направлен на психэкспетизу и т.д. и т.п.) И вот — получил разрешение! У него нет имущества, нет денег. Власти даже предложили ему написать заявление, что он просит снять с него оплату визы и 500 рублей за отказ от гражданства. В Израиль он не едет. Едет до Вены. «Знаю немного немецкий, других языков не знаю и не выучу»

Разбираю свой архив. Пытаюсь сохранить хоть что-нибудь из уходящей жизни. С интересом прочитал два письма от Юр. Дан. Гончарова, хорошего человека из Воронежского журнала «Подъем». Их в 1972 разгромили. Он ведал прозой и был изгнан властями с особым энтузиазмом. В «Подъеме» №1 за 1972 года опубликован мой очерк «Сладкое и горькое» о селекционере Мазлумове.

Вчера по просьбе Юлии Самуиловны был в доме для престарелых. Это привилегированный дом, куда попадали имеющие большую пенсию (пенсию сдают, как и квартиру, государству). Красивый лужок над водохранилищем, красота кладбища. Кстати сказать, тут и было прежде кладбище. Кладбищенская церковь, лишенная куполов, превращена в служебное помещение. Внешне два двенадцатиэтажных здания выглядят очень помпезно: стекло, балконы. Комната Елены Владимировны Поляк, старой бестужевки, к которой я заходил, тоже показалась мне просторной и светлой. Но жизнь в доме тягостна. Штат груб, недобросовестен, на все просьбы пенсионеров отвечают резко, с раздражением. Сотрудники считаю возможным без стука входить в комнаты, делать распоряжения где, что и как хранить, держать, как себя вести. Все трудно для стариков и старух: найти мойщицу, сдать белье в стирку, починить обувь. Старые люди недоброжелательны друг к другу. Одиночество. Когда я входил в дом и видел их, сидящих перед домом — каждый сидел один с тоскливым, удрученным видом. Есть и еще более несчастные: лежащие на 10-11 этажах. Те зависят от грубой и недобросовестной обслуги. Питание однообразное, невкусное. Многих тут никто не навещает. Самое ненавистное слово — невестка. Это она выгнала из дома, лишила своего крова. Часты смерти и самоубийства. Одни принимают снотворные в смертельных дозах, другие — бросаются со своих красивых балконов. В общем, вся эта ситуация напомнила мне новеллу Камю «Отель «Танатос». С грустью думаю о том, что Ю.С. должна провести здесь свои последние годы…. Она не приучена к одиночеству, к человеческой пустыне. Это быстро убьет ее. Но что же делать?....

Эрик Коган — крупный цветущий с большой лобастой головой, он только что из Сванетии, а до этого отдыхал с женой в Карелии. У него хорошее имя в московской адвокатуре. Интеллигент, умница. Когда-то защищал Синявского и Мороза. «Я не беру больше политических дел. Некоторые считают это вероотступничеством. Но слишком большие силы нужны для таких процессов, когда приходится сталкиваться с обвинителем КГБ, как почти с личным врагом, лицом к лицу несколько недель. Нет, этого я больше не хочу испытывать»

За все годы, прошедшие после Сталина, рассказывает Эрик, не нашлось ни одного адвоката, который действительно защищал бы своего политического подзащитного. В отличие от дореволюционной демократической адвокатуры, в СССР никто и никогда не произнес ни одной громкой, яркой речи в защиту политического. А теперь даже невозможно найти ни одного адвоката, согласного выехать в провинцию на политический процесс. Это не запрещается, но и не одобряется. Адвокаты предпочитают вести себя так, как от них требует КГБ и так, чтобы спокойно жить и много зарабатывать. Никакого отличия от писательской массы и, вообще, от массы, так называемой дипломированной интеллигенции.

Ездили в подмосковные поселки. Гуляли. Очень славно.

Дважды был у Марианны Константиновны Шохор-Троцкой, дочери Константина Семеновича Шохор-Троцкого, толстовца (1892-1937). Ей 47 лет. Дефектолог. Хранит бумаги и фото отца и многих толстовцев. Познакомила со стихами толстовца-поэта Виталия Николаевича Медведкова (1892(?)-1940). Стихи перепечатаны и переплетены. Медведев жил подолгу в толстовской коммуне «Змейка» неподалеку от Сочи. Коммуна образовалась, очевидно, в 1921 году и разгромлена в 1931-м. Поэт был арестован и провел три года в Медвежьегорске (Карелия), потом ссылка во Фрунзе (Киргизия), где он умер в 1940-м, заболев дизентерией. Стихи лиричные, красивые, искренние. И сам поэт, судя по фотографиям, был человек страстный, искренний, ищущий. Буду переписывать те стихи, что касаются «Змейки». М.К. дала для пересъемки фотографии Медведкова, В.В. Шершенева, сочинских коммунаров и своего отца вместе с Чертковым.

Шохор-Троцкая — Спиридоньевский пер.5, кв.5а, 290-66-83. Дала телефон старой толстовки и ученого литературоведа Эвелины Ефимовны Зайденшцур, 125-04-81.

Сегодня четыре часа записывал рассказ о своей жизни русского рабочего Валентина Анатольевича Иванова, 47 лет, получившего после 20-летней борьбы (две попытки перейти границу) визу на выезд из СССР. Удивительная судьба, удивительный человек!