22 июля.
Понес свою 20-ю по счету информацию Д.Виллису. Как обычно в девять вечера под часами кукольного театра. Я пришел раньше. Часы молчали. Объявление гласило, что они остановлены на ремонт. Виллиса целый день не было дома. Секретарша сказала, что он покупает новую машину. Надеялся увидеть его счастливым — «Жигули» за тысячу триста сертификатных долларов, т.е. в пять раз дешевле, чем стоит нашим. Но он пришел какой-то грустный и причина этой грусти вскоре открылась.
«У меня есть дело к вам, — начал он по-английски. — Майденс и Кент и я, мы все очень обеспокоены. Вы пишете рассказ о нас? Не так ли?» Я сказал, что пишу очерк об отношениях московской интеллигенции с корреспондентами. Но очерк не только об этом.
«Мое имя там упомянуто?» — спросил он. «Да, я описал наш с вами разговор о новостях, тот, что был в начале июня»
«Вы должны понять (волнистые морщины покрыли его узкий лоб). Я здесь нахожусь, чтобы посылать новости для моей газеты. Никто не поручал мне разговаривать с вами или еще с кем-нибудь помимо моей службы. То, что я говорил вам, это наш с вами приватный разговор. Вы не должны (он изобразил пальцами печатание на машинке), вы не должны упоминать мое имя»
В пепельном свете гаснущего дня, когда фонари еще не зажглись, но и тьма не наступила, его лицо показалось серым и очень печальным. Морщины страха и уныния снова и снова набегали на его лоб «Как только вы назовете мое имя в своем рассказе и опубликуете его, власти немедленно что-нибудь сделают со мной, со всеми нами. Как с Тотом»
Я попытался объяснить ему, что в деле Тота власти действовали безо всякой вины самого Тота. Просто им нужен был повод для скандала. Это была провокация в чистом виде, и об этом я написал в одной из своих корреспонденций (Теперь я понимаю, почему Майденс и Кент задержали этот материал: они боялись мести КГБ).
Девид продолжал снова и снова повторять эту пластинку: «Зачеркните мою фамилию в вашем рассказе (я не знаю, как будет очерк по-английски). Скажите: «Один американец», а еще лучше: «иностранный корреспондент сказал мне…»
«Но в моем рассказе нет никаких политических проблем, относящихся к вам. Мы ведь обсуждали сугубо профессиональный вопрос: что является и что не является газетными новостями» — недоумевал я.
«Здесь моя работа (job). Меня лишат работы. Моя администрация не пожалеет меня, если КГБ выбросит меня из СССР» (жест ногой, изображающий как его вышвыривают из Москвы)
И снова: «Нам, корреспондентам, нельзя обращать на себя внимания. Вычеркните мое имя. Дело только в имени. И Майденс и Кент просят не упоминать их»
Сначала я смеялся над его страхами, потом постарался вспомнить все английские выражения, подходящие к случаю. Предложил ему даже прочитать мой рассказ раньше, чем я передам его в печать. Нет, нет, нет. Он продолжал повторять свою просьбу в тех же словах. «Меня выгонят, вы не поможете мне, когда я останусь без работы». Это продолжалось полчаса кряду. В конце он добавил еще один аргумент: «Сейчас мы встречаемся с людьми под часами. Но если вы напишете о нас, упомянете наши имена, мы не сможем больше ни с кем встречаться»
Если бы начальник того отдела КГБ, который надзирает над коррами, услышал эти речи, он был бы в восторге. Это то самое, о чем они мечтают, то самое, о чем писал когда-то Амальрик в своем эссе о постепенном «воспитании» иностранных корреспондентов в СССР. Но кроме общественного аспекта, встреча «под часами» (остановившимися!) имеет для меня и личную сторону. Устав от унизительного всеобщего всероссийского страха, от пакостного страха моих соотечественников, я собрался уехать на другую сторону планеты. Но вот передо мной посланец оттуда, объятый все тем же страхом. Куда же бежать? И есть ли смысл бежать куда-нибудь?
Ссора с Лилей. Она на их стороне. Как всегда.
Эта беседа — прекрасное завершение новеллы «Июньские новости». Последний кусок можно озаглавить: «Часы остановились», а первый — «Под часами кукольного театра».
Свободное копирование
