Семидесятые. Записки максималиста - 334

16 апреля.

Несколько месяцев назад в Филевской (Москва) больнице два молодых хирурга Жаткевич и Князев проделали редкую операцию: вошли в грудную клетку больной, вскрыли легочную артерию и удалили тромб. Женщина после этой тяжелой операции выжила. Ее показывали на хирургической конференции врачей, и она чувствует себя хорошо. Операция эта, хотя и не уникальна, тем не менее, очень редкая и трудная (ведь артерия!). Врачи проявили находчивость, спасли жизнь больной, написали об этом статью в журнал. Со всех сторон история эта кажется чрезвычайно достойной. Но вдруг оказалось, что пациентка была раковой больной, которой перед тем сделали пробную лапортомию. Ее зашили, так как опухоль была неоперабельной, а дня через три после этой операции — тромб. Хирурги спасли жизнь человека — обреченного на тяжелую, мучительную смерть от рака. С точки зрения тех медиков, которые потом месяцами возились с этой умирающей, да и с ее собственной точки зрения (больная была врачом) может показаться, что хирурги-спасители совершили не столько доброе дело, сколько пожелали усовершенствовать свое мастерство на безнадежной больной. Рассказывая мне эту ситуацию, Миша Далин пытался подтвердить свой тезис об относительности этики. Так ли это? У врача нет права стоять в стороне, когда больной умирает: хирурги кинулись на помощь умирающей от тромба, очевидно, не задумываясь о конечном итоге своего вмешательства. Надо было спасти человека в ту минуту. Этика современного врача не оставляет ему права облегчать смерть обреченного пациента. Следовательно, два хирурга действовали единственно правильно, единственно нравственно. А для тех терапевтов, что выхаживали больную, позднее, тоже был только один выход — лечить ее, помогать ей. Двойственность подхода возникает не из-за двойственной морали, а из-за несовершенства человека, которому нельзя доверить облегчить страдания другого с помощью смерти. Мы все знаем — дай врачам такое право, оно обернется против больного. Из-за общечеловеческого несовершенства приходится придерживаться косной и даже жесткой нравственной позиции. Врачу современное общество разрешает и приказывает только одно: помогать больному, несмотря ни на что.

15-го апреля я был у акад. Алексея Алексеевича Покровского, директора Института питания АМН СССР. Покровский показался мне человеком неприятным, с фанатичным, подлым характером и обликом. За полтора часа, что я провел в его кабинете, он не мог и пяти минут сосредоточиться на проблеме детского питания, ради которой я к нему пришел. Зато охотно говорил о себе, о своих спортивных занятиях, своих книгах, своих международных встречах и т.д. Единственное интересное, что я от него услышал, — это рассказ об одном отставном полковнике, который подстерег директора института вечером (войти к академику днем постороннему, по его собственному признанию, — нелегко) и изложил Покровскому свою идею питания. Начал он с вопроса: «Вы любите наше правительство?» Покровский согласился, правительство он чтит. «Тогда почему же вы допускаете, что члены правительства питаются как звери? — «У меня нет таких сведений», — попытался парировать академик, но полковник уже начал излагать свою «идею». Самый ценный продукт пищевой — женское молоко. Надо, чтобы ученые создали продукт, не уступающий по полезности женскому молоку, и пустили его по трубам в те дома, где живут самые ценные люди нашей страны, — члены советского правительства: пусть пьют и здоровеют. Полковник-патриот полагал, что кормление взрослых людей женским молоком, — его открытие. Между тем об этом еще в прошлом веке рассказал Мопассан в одном своем рассказе: он описал, как изнемогавшая от бремени неизрасходованного молока кормилица спасает от голода студента, с которым едет в одном купе.