Семидесятые. Записки максималиста - 325

24 марта.

В мою жизнь постепенно проникает человек, чье имя я еще недавно даже не слыхал: художник Павел Николаевич Филонов (1883 — 1941). Он умер от голода в Ленинграде в те самые декабрьские дни, когда я вместе с другими слушателями Военно-медицинской академии тоже был в городе. Но тогда я ничего не слыхал об этом гениальном и странном человеке. В Комарово писатель Геннадий Гор подвел меня к пожилой красивой даме и познакомил: Евдокия Николаевна Глебова, сестра Филонова. Я пожал сухонькую [нрзб] руку, даже не догадываясь, что жму руку собственной судьбе. Гор, зайдя в комнату ко мне, пояснил: «Филонов — гений, человек огромной воли, таланта, энергии. Напишите о нем. Я и сам бы написал, да характер у меня мягок, а вы пишите о сильных характерах и о трагических судьбах. (Разговор возник вскоре после того, как Гор прочитал первый том биографии Войно-Ясенецкого). Евдокия Николаевна, вздыхая и охая, дала мне почитать свои воспоминания о брате. Это и впрямь был человек удивительный. Из низов, сын извозчика, ранний интерес к рисованию (с 3-4 лет). Маляр, потом вольнослушатель Академии художеств. Участник Мировой войны. Председатель военно-революционных комитетов и исполкомов, он на войне продолжал рисовать, создавая некое новое революционное искусство. Сын революционной эпохи, он писал в автобиографии, что в 1922-23 годах принес в дар Пролетариату две картины: «Формула периода 1905-20 годов, или Вселенский сдвиг через Русскую революцию в Мировой расцвет» и «Формула Петроградского Пролетариата». Он пишет программы нового искусства, сочиняет «Декларацию Мирового расцвета» по линии Революции в Искусстве. Сокрушатель основ не берет заказов и не продает своих картин, готовя их в дар Пролетариату, а потому голодает. Хлеб и чай — его единственная еда в течение многих лет. Он по 16-18 часов просиживает за мольбертом, но после 1922 года его почти не выставляют. Ему предлагают выставить его картины за границей, в США, Италии, Германии, но, патриот свое родины, он отказывается. Сначала он покажет свои полотна дома. О себе он мнения высокого, считая свои картины «решающим фактором в советском, в пролетарском и мировом масштабе» (автобиография, апрель 1929 года). Создает большую школу.

Мой друг, московский художник Игорь Алексеевич Кононов написал мне в Комарово: «Это наиболее человечный художник из всех громадных наших. Мастерство Филонова в замысле, рисунке, положении краски на основание (будь это акварель, тушь, масло — все равно) виртуозно, не имеет аналогий в русской живописи вообще». О личной судьбе Филонова Игорь Алексеевич приписал: «Знать, что ты гений, нарабатывать громадное количество картин, виртуозных вещей, живя впроголодь, подарить свиньям — да это гигантская трагическая фигура…»

Гигантская трагическая фигура Филонова меня как-то сразу увлекла. А когда в квартире его сестры на Невском я увидел филоновские полотна и акварели, я совсем потерял голову. Таких мастеров, да еще мастеров новаторов, искателей, не много на свете. Но особенно близка мне трагическая жизнь этого красного из красных, которому современники отказали во внимании из-за того только, что искусство ставил он выше заработков, заказов и дешевой славы. Мне вдруг стало ясно, что трилогия моя (Хавкин — Вавилов — Войно) не есть трилогия, ибо Хавкин — человек из другой эпохи. А вот если бы вместо Хавкина написать биографию П.Филонова, то у меня возник бы подлинный триптих, триптих, в котором три великих интеллигента бескорыстно протягивают эпохе в дар свои таланты, а эпоха в благодарность бьет их по голове дубиной. Машине бюрократической талант никакой не надобен, ни художественный, ни научный, ни врачебный. «Нэ трэба…» Вот такая трилогия мне нужна, такая трилогия отражает главную мысль мою о судьбе интеллигенции при, простите за выражение, социализме. Итак, Филонов, чьи великолепные работы стоят в запасниках «Русского музея» и «Третьяковки», скрытые от глаз публики вот уже 50 лет, будет выведен к жизни вместе с двумя другими богатырями. Бог помощь…