Семидесятые. Записки максималиста - 306

16 января.

Отзыв редактора, прочитавшего в издательстве мою рукопись «Зачем ученому совесть?» — сплошной вопль перепуганного насмерть человека. «Не скорою, к чтению вашей рукописи я приступал с опаской. Я давно знаю вас как литератора, интересного и достаточно острого, чтобы заставить редактора поволноваться». Далее старший редактор Н.Яснопольский на трех страницах непрерывно волнуется. Его тревожит независимость автора, страстность автора, то, что автор «весь жар своей души направляет на разоблачение квасного патриотизма и невежества». Во всем этом и многом другом редактор видит для себя опасность: «Меня гораздо больше встревожил наш телефонный разговор, в котором вы недвусмысленно подчеркнули свою принципиальность, намерение безоговорочно защищать основные положения своей рукописи». Принципиальность — ну, это уж совсем никуда не годится…

Советскому литератору, чья судьба целиком и полностью зависит от благоволения редактора, следовало, конечно же, покаяться и поклониться чиновнику в ножки. И каются и кланяются.… Но я решил действовать по-другому. Отдал рукопись тут же нескольким крупным ученым и попросил поддержать меня отзывом. Конечно, для редактора, трясущегося за свое место, положительные отзывы, даже подписанные двумя академиками и доктором наук, специалистом по вопросам этики, — ничего не значат. Ему всего проще и естественнее запретить. Так что ничего хорошего для себя не жду. А на сборы отзывов ушла неделя…

В разговоре с одним из моих рецензентов, академиком Михаилом Александровичем Леонтовичем, который хорошо знаком с А.Д. Сахаровым, я спросил, с какого времени Сахаров почувствовал, ощутил социальное неблагополучие. Леонтович сказал, что, очевидно, это произошло в 1962 или 1963 году, когда Андрей Дмитриевич окончательно завершил работу над водородной бомбой. Это устройство мощностью в 100 мегатонн представляло собой самое мощное взрывное устройство, которое когда-либо взрывал человек. Сахаров рассчитал, что взрыв может оказаться опасным даже для испытателей. Академик обратился к Хрущеву с просьбой не испытывать его бомбу. Хрущев обещал, и испытания на Новой Земле были отменены. Сахаров вернулся в Москву, и на следующий день, по приказу Хрущева, Н-бомбу все-таки взорвали. «Вот тогда-то Андрей Дмитриевич и начал задумываться», — говорит Леонтович. Академик-физик понял: плоды его творчества, едва выйдя из рук создателя, превращаются в «вещь для других», в нечто неуправляемое и опасное. Он понял, что пустое место, вакуум между творцом и властью, не заполненное нравственными обязательствами, этической атмосферой, приводит к безответственному поведению властей, к злоупотреблению наукой. Но прошло еще пять лет, пока Андрей Дмитриевич созрел настолько, что смог написать свой первый меморандум. Следующие пять лет окончательно отрезвили его. Он окончательно понял: такую власть ничему не научишь. Вот подлинная тема для современной трагедии или романа.