Последние годы - 23

Л. ДЕЙКУН

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ[1]

Я играла жену Эрика -- Карин. Все большие сцены я присутствовала на репетициях, И не было больше наслаждения, чем смотреть, как гармонично и с каким творческим увлечением занимались Вахтангов и Миша Чехов.

Женя бросал мысль, предложение, а Миша сейчас же это подхватывал и развивал. Это было настоящее сотворчество. Женя сам хотел после Чехова играть роль Эрика, и когда уже несколько раз прошел спектакль, он стал репетировать под режиссерством Миши и Сушкевича. Когда же наступил прогон 1 акта, Женя, будучи уже в костюме Эрика, сказал одну фразу, замолчал и обратился к Мише и Сушкевичу: "Нет, я не могу. Ты, Миша, взял у меня все. У меня ничего не осталось для роли". Он так и не сыграл Эрика.

[...] Необычайно ярко запомнился вечер просмотра Константином Сергеевичем Станиславским нашего спектакля "Эрик XIV".

Вахтангов настолько был неуверен в благосклонном приеме Константином Сергеевичем всего комплекса новшеств, введенных в спектакль "Эрик XIV", острой формы всего спектакля, условности декораций, костюмов, грима, трактовки образов, разрешения отдельных сцен, яркой броскости мизансцен, что в день показа Константину Сергеевичу (это был четвертый или пятый спектакль на публике) сказался больным; да и на самом деле он был уже болен, и в этот вечер его не было в Студии.

Спектакль кончился, все мы собрались в нашем небольшом фойе для публики. Появляется Константин Сергеевич, оглядывает нас, собравшихся участников спектакля и... его первые слова: "А где режиссер?" Кто-то робко объясняет, что Евгений Богратионович в связи с обострением болезни уехал в санаторий.

"Очень жаль",-- пауза, и отчетливо, резко, как приговор, звучит: "Футуризм!" И потом опять мучительная, как удушье, пауза. Все собравшиеся, весь актерский состав "Эрика", сидят, как на эшафоте перед казнью.

И вдруг, как яркое солнце сквозь грозовую тучу: "Но такой футуризм я понимаю!" И пошел ряд восхвалений режиссерскому замыслу, исполнителю заглавной роли М. Чехову, всему строю спектакля, выразительным мизансценам, яркой трактовке образов и т. д. Одним словом, спектакль был целиком принят Константином Сергеевичем и с добрыми пожеланиями самого Станиславского отправлен в дальний, дальний путь.