С. ГИАЦИНТОВА
С ПАМЯТЬЮ НАЕДИНЕ
Вахтангов состоял из внутренних противоречий, противоречиво относился он и к внешнему миру. По-моему, он жил в постоянном душевном дискомфорте. Вахтангов был умный, темпераментный, нервный. Тяжелая юность, не сложившаяся в Художественном театре судьба, при яростной убежденности в своем режиссерском призвании, обострили бойцовские качества молодого, по-восточному самолюбивого человека.
Его разрывало от идей, желаний, замыслов, требующих подтверждения и, следовательно, проверки. К тому же, я убеждена, он очень рано узнал или почувствовал роковой исход своей болезни. Возможно поэтому обостренно чувствовал неповторимость каждого дня, каждого мгновения жизни, и торопился. С какой-то неукротимой жадностью,-- всегда целеустремленно, знал, чего хочет,-- кидался он из одной студии в другую, организовывал свою, ставил везде, всегда...
Ему надо было успеть, а мы обижались, когда он кидал нас ради другой работы "на стороне", хотели, чтобы он оставался только нашим.
В его режиссуре всегда была убеждающая обоснованность, поэтому репетиции проходили легко, без мучительства. Крепкий, сухой, быстрый, он увлекал нас -- под жгучим взглядом его неповторимых глаз мы не знали устали.
-- Имейте в виду, что сегодняшняя репетиция -- это подготовка к завтрашней,-- говорил он,-- и мы нетерпеливо ждали эту "завтрашнюю".
Репетиция же могла быть всякой. При творческом настрое и хорошем расположении Вахтангова все у нас спорилось, а он все вел нас дальше, все хотел лучше.
-- Именно потому, что хорошо, нужно еще и еще искать. От хорошего легко искать лучшее,-- подстегивал он актеров и весело щурился. А иногда приходил на репетицию как бы заранее решив ничего не принимать и становился невыносим -- смотрел из зала холодно, непроницаемо и презрительно.
1981 г.
Свободное копирование
