Я взял на себя обязанность угощать публику и разливать в стаканы.
-- Ты видишь, -- сказал мне сержант, -- что они на меня больше не сердятся, и теперь мы все трое друзья каких мало. И говорить нечего: я славно поднадул их; но все это вздор, мы, морские вербовщики, -- ангелы в сравнении с вербовщиками при старых порядках; у вас еще на губах молоко не обсохло, и вы не можете помнить Бель-Роза. Вот то был ловкая шельма! Как видите, я не был простачком, а ведь ему удалось скрутить меня как нельзя лучше. Мне помнится, я когда-то вам об этом рассказывал, но на всякий случай расскажу еще раз для земляка.
При старых порядках, видите ли, у нас были колонии Иль-де-Франс, Бурбон, Мартиника, Гваделупа, Сенегал, Гвиана, Луизиана, Сан-Доминго и другие. Теперь все это исчезло, у нас остался остров Оверон. Это немного больше, нежели ничего, или так сказать, pied a terre, в ожидании лучшего. Все это мы могли бы приобрести десантом. Но что делать! О десанте нечего и думать, это дело решенное: флотилия сгниет в гавани, а доски пойдут на топливо. Но я вижу, что я делаю галс и плыву по ветру. Возвращаюсь же к Бель-Розу, ведь, кажется, о нем я начал вам рассказывать. Как я уже сказал вам -- этот малый был не промах, а в то время молодые люди не были такими шустрыми, как теперь.
Я покинул Аррас четырнадцати лет, пробыв шесть месяцев в Париже, учеником у ружейного мастера; однажды утром хозяин послал меня отнести к полковнику карабинеров, который жил на Королевской площади, пару пистолетов. Я проворно исполнил поручение, но, к несчастью, эти проклятые пистолеты должны были доставить в хозяйскую кассу 18 франков. Полковник отсчитал мне деньги и отпустил меня. До сих пор все шло как по маслу, но тут-то случилась зацепка. Перехожу через улицу Пеликана -- слышу, кто-то стучится в окно. Я воображаю, что какой-нибудь знакомый, подымаю голову, и что же вижу? Какая-то красотка стояла у окна, более светлого и опрятного, нежели остальные, и знаками, сопровождаемыми любезной улыбкой, приглашала меня войти. Она была похожа на подвижную картинку в рамке. Прелестная талия, кожа ослепительной белизны, и ко всему этому -- очаровательное личико. Этого было достаточно, чтобы воспламенить меня. Ураганом вбегаю на лестницу, меня вводят к женщине. Мои глаза не обманули меня -- это было божество.
-- Подойди ко мне, голубчик, -- сказала она, слегка трепля меня по щеке, -- ты ведь угостишь меня, не правда ли?
Я дрожащей рукой ощупываю карманы и вытаскиваю деньги, полученные от полковника.
-- Клянусь честью, молодчик, да ведь ты, кажется, из Пикардии! Так я тебе землячка: ведь ты не пожалеешь стакана вина для своей землячки!
Она просила так мило, у меня не было духу отказать ей: 18 франков полковника были початы: за одним стаканом обыкновенно следует второй, потом третий и четвертый, так что в конце концов я опьянел.
Наступила ночь, и не знаю, как это случилось, но я проснулся на улице, распростертый на каменной скамейке, у ворот гостиницы Фермы...
Я немало удивился, оглянувшись вокруг, но еще более удивился, когда освидетельствовал свои карманы... птички-то улетели...
Была ли возможность вернуться к хозяину? Куда деваться? Я решился прогуляться взад и вперед в ожидании рассвета. У меня была одна цель -- убить время, или, вернее, забыться после первого своего проступка. Я машинально направил шаги к рынку "Junoceuts". "Вот и доверяйтесь после этого землякам! -- говорил я сам себе. -- Никому не желаю быть в моей шкуре". Еще если б у меня осталось хоть немного денег...
Признаюсь, что в эту минуту мне приходили на ум престранные мысли... Мне часто случалось читать на уличных афишках: "Утерян бумажник", причем обещалось вознаграждение в несколько тысяч франков нашедшему.
Я вообразил себе, что найду такой бумажник, и шел, тщательно рассматривая мостовую, как человек, который чего-то ищет; я был серьезно занят мыслью о такси счастливой находке, как вдруг был выведен из своей задумчивости сильным ударом по спине.
-- Здорово, Каде, что ты тут делаешь в такую рань?
-- А, это ты, Фанфан, какими судьбами ты попал в этот квартал в такой ранний час?
Фанфан был подмастерьем у пирожника, и я с ним познакомился в Поршероне. В нескольких словах он успел рассказать мне, что вот уже целую неделю как бежал от своего хлебопека, что у него есть любовница, которая дает ему средства к жизни; в настоящую же минуту он очутился без пристанища, потому что приятелю его милой пришло в голову посетить ее. "Впрочем, -- прибавил он, -- мне и горя мало. Если мне случается провести ночь в Мышеловке (Souriciere), то утром я возвращаюсь домой и стараюсь наверстать, что потерял".
Фанфан-пирожник показался мне малым проворным и ловким; мне пришло в голову -- уж не может ли он указать мне средство выйти из затруднения, и я рассказал ему про свое горе.
-- Только-то! -- ответил он. -- Послушай, приходи часов в двенадцать в кабачок у заставы Сержантов, я, может быть, подам тебе добрый совет. Во всяком случае, мы позавтракаем вместе.
Я аккуратно явился на свидание в назначенный час. Фанфан не заставил себя долго ждать -- он пришел даже прежде меня. Едва успел я войти, как меня повели в отдельную комнату, где я очутился за столом перед полной корзиной устриц и в соседстве двух женщин. Одна из них, увидев меня, разразилась громким смехом.
-- Что с ней такое? -- удивился Фанфан.
-- Прости Господи, да ведь это мой "земляк"!
-- Это землячка! -- воскликнул я в свою очередь, немного сконфуженный.
-- Да, мой котенок, это я, твоя землячка.
Я хотел было пожаловаться на скверную шутку, которую она со мной сыграла накануне. Но она, обнимая Фанфана, которого называла своим кроликом, принялась смеяться еще громче, и я решил, что лучше всего мужественно покориться своей участи.
-- Вот видишь ли, -- сказал Фанфан, наливая мне стакан белого вина и подавая дюжину устриц, -- никогда не следует отчаиваться -- поросенок уже жарится на вертеле. Ты ведь любишь поросенка?
Я не успел ответить на его вопрос, как поросенок был уже на столе. Аппетит, с которым я принялся уплетать это кушанье, сам собою отвечал на вопрос Фанфана, так что ему не пришлось переспрашивать меня. Скоро шабли окончательно развеселил меня; я позабыл все свои неприятности, гнев своего хозяина, которого я так опасался, и так как подруга моей землячки пришлась мне по сердцу, то я поспешил объясниться ей в любви.
-- Итак, ты любишь меня? -- сказала Фаншетта (так звали девушку).
-- Люблю ли я тебя! Нечего и спрашивать.
-- Ну так и женитесь, -- закричал Фанфан, -- мы вас повенчаем. Я тебя благословляю, слышишь ли, Каде? Ну, поцелуйтесь же!
И Фанфан, схватив нас обоих за головы, сблизил наши лица.
-- Бедный малютка! -- воскликнула Фаншетта, целуя меня еще раз, уже по собственному желанию. -- Будь покоен, ты мной будешь доволен!
Свободное копирование
