Наконец поезд, тяжело скрипя и усердно выпуская клубы дыма, трогается. Все машут руками. Пу мельком замечает, что Марианн обнимает Дага за плечи. Губы у него растягиваются от восторга, и он энергично машет рукой брату. Они исчезают из вида, в лицо бьет встречный ветер и едкий угольный дым.
На повороте под горой паровоз свистит, вагон бросает из стороны в сторону, стучат на стыках колеса. Вот они покидают реку и ныряют в лес. Паровоз старается изо всех сил, пошел подъем, деревянный вагончик трещит и трясется. «Сядь на скамейку, — велит отец. — Нельзя так висеть на окне, это опасно». Схватив Пу за брючный пояс, он стаскивает его вниз. Отец с сыном сидят друг напротив друга, отец продолжает читать газету.
— Пап!
— Да? — отец опускает газету.
— Что такое история?
— Рассказ о прошлом
{316} — Тогда смерть дедушки — история.
— История бывает разная. Есть большая история — история войн и королей, всего народа, а есть малая — история семьи. Таким образом, можно сказать, что дедушкина смерть — тоже история.
Отец сидит подавшись вперед, локти на коленях, пальцы переплетены. Он внимательно смотрит на сына. Когда отец с кем-то разговаривает, кто бы это ни был, он смотрит собеседнику прямо в глаза и сосредоточенно слушает.
— Вам, папа, не нравится жить с нами в Дуфнесе?
— Мне не слишком по душе Дуфнес, только и всего. Я люблю маму и моих детей, а Дуфнес нет.
— Почему?
— Я чувствую себя взаперти, если ты понимаешь, что я хочу сказать.
— Не понимаю.
— Я не распоряжаюсь собой.
— А кто распоряжается? Бабушка?
— Можно и так сказать.
— Поэтому вы и ненавидите бабушку.
— Ненавижу?
Отец, улыбаясь уголками рта, разглядывает свои сцепленные пальцы.
— Даг утверждает, что папа и бабушка ненавидят друг друга.
— У нас с твоей бабушкой разные точки зрения по множеству вопросов. Почти по всем. Ну вот мы и ссоримся. Ты должен это понимать.
— Угу.
— Иногда бывает страшно тяжело. Особенно летом. Мы вынуждены жить бок о бок, и тогда чуть что начинаются всякие неурядицы. Зимой, когда бабушка живет в Уппсале, а мы в Стокгольме, легче.
— Я люблю бабушку.
— И продолжай ее любить. Бабушка любит тебя, ты ее. Так и должно быть.
— Вы бы обрадовались, если бы бабушка умерла?
— Вот это загнул! Чему же мне радоваться? Во-первых, я знаю, что и ты, и мама, и Даг, и множество других людей будут горевать, а во-вторых, человеку не пристало думать о подобных вещах.
Пу задумывается. Все это трудно, но важно. Кроме того, нечасто у отца есть время поговорить. Надо пользоваться случаем.
{317} — Ну да, — горестно вздыхает Пу. — А мне хочется, чтобы много кто умер и стал историей! Тетя Эмма, и Даг, и…
— Это совсем другое дело, — прерывает отец. — Ты не представляешь себе, что означает смерть. Поэтому и бросаешься такими пожеланиями, не имея в виду ничего конкретного.
— Я иногда представляю себе, что мама умерла, и тогда мне делается грустно.
— А иногда тебе хочется, наверное, чтобы твой отец умер, да? Когда ты, к примеру, злишься.
Отец улыбается, улыбаются и губы и глаза, голос неопасный. Значит, это и есть настоящий разговор, думает Пу. Разговоры или «беседы» Пу обычно ведет с бабушкой в Уппсале, вечерами, когда он приезжает погостить к ней на рождественские каникулы. У матери с отцом никогда не хватает времени на беседы.
— Никогда я не желал, чтобы папа умер, — врет Пу с бесхитростным выражением лица.
Отец треплет Пу по щеке, по-прежнему улыбаясь.
— Извини меня, Пу, но порой ты задаешь действительно дурацкие вопросы.
Пу с умным видом кивает и улыбается в ответ.
Товарняк тормозит с жутким шумом — визг, лязг, скрежет. Под горной грядой простираются леса, на крутых склонах вынырнули усадьбы. Отец хлопает Пу по коленке: вот мы и приехали, не забудь панаму и возьми мою шляпу.
Свободное копирование
