На фронте тишина. Стрельбы ни с нашей стороны, ни со стороны австрийцев почти нет. Лишь ночью изредка перестреливаются острастки ради выставляемые на ночь передовые цепи караулов.
По вечерам у себя в землянке беседую с прапорщиком Зубаревым. Ему кажется, что в связи с революцией крупных боев, какие были раньше, больше не будет, он жалеет, что теперь вряд ли удастся отличиться на фронте и получить Георгиевский крест.
Вчера, 25 апреля, ко мне в землянку неожиданно зашли несколько солдат 11-й и 12-й рот:
-- Скажите, правда ли, скоро наступление будет?
-- Мы думаем, что наступать нам не след. С какой стати теперь? Мы и без того на австрийской земле.
-- Но не забывайте: у нас обязательства перед союзниками.
-- А за каким чертом нам союзники? -- горячо возражает Никаноров. -- Пусть они там у себя на Западном фронте дерутся...
-- Если мы изменим союзникам, они могут открыть против нас новый фронт. Японцы выступят на Дальнем Востоке, англичане и французы могут послать свои войска в Архангельск и Одессу, и кроме австро-немецкого фронта мы получим дополнительно новые фронты. Я так думаю, -- продолжал я, -- еще несколько усилий -- сломим немца, а там и всеобщий мир.
-- А мы думаем начать братание с австрийцами.
-- Как -- братание?
-- Очень просто. Помните, в прошлом году на Пасху под Сапановом мы с австрийцами сходились меж окопами.
-- Вот и теперь сходиться будем и беседовать. Чего нам друг в друга стрелять? Ведь как нашего брата мобилизуют и на войну гонят, так и их, горемычных. Если мы не захотим наступать, этого может не захотеть и австриец.
-- Не знаю, что вам посоветовать, товарищи. Думаю, что лучше всего этот вопрос обсудить в полковом комитете.
-- Нет уж, товарищ Оленин, мы сами думаем, без комитета начнем брататься. А вас просим об этом пока никому не говорить.
Я дал слово.
Свободное копирование
