146. Письмо Фёдору Романовичу
Вечером Глеб и Оля сидели вместе. Думали они о прошлом, о друзьях, погибших и рассеянных по миру. Глеб медленно прочёл две строки Георгия Иванова:
Холодно... В сумерках этой страны
Гибнут друзья, торжествуют враги...
Сколько их погибло? Янушевские, Линно, Владимир Викторович Вакар... Не будем считать. А другие разбросаны по материкам. Больше всего мне хотелось бы, чтобы с нами были Адя Белинг и Фёдор Романович [Коваленко]. Оказались мы в руках идиотов, которые хотели перестроить мир, каждый по своим планам, но руками миллионов людей, посланных на смерть.
Рассказать обо всех мировых дураках, Что судьбу человечества держат в руках? Рассказать обо всех мертвецах – подлецах, Что уходят в историю в светлых венцах?
Для чего?...
Напишу-ка я Фёдору Романовичу [в Сан Франциско].
И Глеб сел писать. После приветствий он продолжал:
«Вы помните, как в нашем детстве по дворам ходил старый шарманщик с попугаем или обезьянкой. За медный пятак бедная птица или обезьянка вытаскивала свёрнутую картинку. Мне запомнилась одна. Она изображала жизнь человека. Вот он родился, потом идёт в школу с книжками, дальше он с девушкой в белом платье, женится, сидит за столом отцом семейства. Дальше от кульминации его жизнь катится вниз. Всё это происходит в одной стране, в одном городе.
Человек, изображённый на картинке, вероятно, начал службу коллежским регистратором, а закончил её статским советником, в лучшем случае – действительным статским советником.
Насколько разнообразнее была картина жизни человека нашего времени. Началась бы она одинаково, но потом человек – студент, человек – юнкер, человек – подопытное животное в экспериментальной лаборатории Ленина-Сталина, человек – арестант, может быть, человек – доходяга, человек – беженец в Германии или Австрии. Человек – эмигрант в Германии, Франции, в США, в Канаде, в Аргентине или Австралии. Чем только он не занимается, в какие ситуации не попадает. Картина стала значительно разнообразнее.
Подходя к концу картины, вытянутой на мою долю обезьянкой шарманщика, я ни на что не пеняю. Я не говорю: "Ах! Если бы можно было начать жить сначала!". Как поётся в песне:
Если б Волга-матушка да вспять побежала, Если б можно молодцу жить начать сначала...
Ничего не хочу переделывать. Мне, впрочем, везло. Я скажу так, как сказала одна английская леди, дожившая до ста лет. А сказала она так, как будто вышла из кино: "А всё же было интересно".
Да, несмотря на то, что в человеческой жизни есть много тёмного, что часто торжествуют негодяи и прохвосты, всё же было интересно.
Человек, и как активный участник жизни, и как зритель, меняется в течение жизни. Сначала ему кажется, что жизнь легко перестроить по рациональному плану, и что человек имеет для этого достаточно ума и сил. К концу жизни от этого убеждения ничего не остаётся, и он говорит, как сказал к концу жизни [писатель-эмигрант Михаил] Осоргин: "Менять одно рабство на другое – этому не стоило отдавать жизнь". А человек только то и делает, что меняет шило на швайку.
В молодости, а иногда и в средних летах, человек любит всё "великое". Ему нужны "великая родина", "великая победа" и "великая революция". Все эти "великости", именно "великость", а не "величие", зависят только от масштаба. Наша планета сама только какой-нибудь электрон в атоме супер-мира. Что на ней может быть великим? Величие может быть, действительно, в чувстве, в жертве, в любви, но оно не поддаётся измерению метром.
Некий писатель, настоятель Кентерберийский Джонсон, в одной из своих книг взял территорию России при Николае 2-ом, вычел из неё территорию России при Иоанне 3-ем, разделил разницу на число прошедших лет и на 365 дней и
умилился. Россия росла в среднем со скоростью стольких-то квадратных километров в день.
Почему он не проделал такой же расчёт с Британской империей, начиная от Ричарда Львиное Сердце и кончая королевой Викторией? Или с Римской империей, начиная с похищения сабинянок и кончая императором Веспасианом, или другим, когда Риму были подчинены Галлия, Иберийский полуостров, Британские острова, Греция, Египет, Палестина и Север Африки?
Если бы мне было поручено вручить пальмовую ветвь автору, написавшему самую идиотскую книгу, я отдал бы ветвь достопочтенному патеру Джонсону.
Мы скоро скажем "Финита ля комедиа". Не за горами время, когда Хрущёв "со товарищи" не будет представлять для нас никакой опасности. (Я думаю, что и он от нас не очень отстанет). Как сказал Георгий Иванов:
Всё на свете не беда,
Всё на свете ерунда,
Всё на свете прекратится –
И, всего верней, проститься,
Дорогие господа,
С этим миром навсегда...
И всё же были в жизни неплохие дни. Разве плохо было плыть студентом на лодке от Киева до Херсона, когда старый мир ещё не колебался под ногами.
Хорошо было и ходить по киевским садам весною, когда цветут каштаны и поют над Днепром соловьи, и смотреть на мир четырьмя, а не двумя глазами, так сказать стереоскопически.
Хорошо было в советские времена забраться куда-нибудь к чёрту на кулички, в горы Кавказа, и знать, что тебя не достанут, по крайней мере в течение месяца.
Даже в лагере, после войны, бывали хорошие дни, в горах Гарца, у звенящего ручья, под хвоей елей, под синим небом.
Оглядываясь назад, я вижу свою жизнь разделенной на четыре периода. Первый идёт вплоть до окончания Института и до октябрьского переворота. Я помню его как период студенческой жизни, период материальной необеспеченности, но полной независимости и бытовой свободы.
Второй – период, когда тебя всяческими скорпионами гонят на перестройку мира. При полной зависимости, ты должен чувствовать максимум энтузиазма. Ура! Мы погибнем в пользу поколений, которые в 22-ом веке насладятся всеми преимуществами коммунизма. Третий период – лагеря в Германии. Полная зависимость, но без требования энтузиазма. Уже легче. Четвёртый период – опять бытовая свобода плюс политическая свобода. Но пара в котле осталось уже немного. Стрелка манометра идёт к нулю.
Жизнь могла бы быть много лучше, если бы не было людей, жаждущих великих дел, великих битв. На великие дела хорошо смотреть из императорской ложи, со скамей амфитеатра, наполненных любопытной и глупой толпой. Гораздо хуже гладиаторам, выполняющим приказ императора.
А. Браиловский так писал о жизни:
Жизнь пробежала, как в романе...
Проснулся: холод... тишина...
Деревья в снеговом тумане,
Над ними мёртвая луна.
Часы нечаянно нащупал...
Блеснул холодный циферблат...
Не видно стрелок...
Ближе к уху:
– Стоят...
Так может быть остановилось
Свободное копирование
