20 ноября видная газета Парижа «Котидьен де Пари» в статье за подписью Поля Тореза, с особым остервенением ошельмовала начальника парижского концлагеря Михаила Шемякина.
Выставка под пламенным диссидентским флагом в Пале де Конгре оказалась уродливой и с позором провалилась. Журналист целил в организатора незадачливой выставки Шемякина, обвиняя его в плагиате московскому затворнику Михаилу Шварцману, создавшему какой-то «мистический синтетизм». Добавляли и аморальную эксплуатацию детского труда, вероятно, имея ввиду творчество малолетней дочки Шемякина, занимавшей центральное место в помещении.
Уязвленный кабардинец потратил уйму денег для фабрикации печатного фолианта под названием «Аполлон-77». Внештатный летописец русского зарубежья Петров, спавший у Шемякина на собачьей подстилке, день и ночь строчил статьи, вымарывая «пресловутого Нуссберга» и «банду Дины Верни» из истории искусства.
Книжка попала в СССР и была забракована.
В письме ко мне Эдуард Штейнберг писал:
«Какой-то Петров — основной автор этого журнала — всем своим знакомым раздает из окна по гениальности, как будто дело происходит в чайной на станции Чухлома».
Диссидентское биеннале в Венеции, где Нуссберг, друживший с организаторами Энрико Криспольти и Габриелла Монкадо и вымаравший Шемякина и его группу, сблизило его с Диной Верни.
— Диссидентское искусство очень слабое, — выступала Дина в оживленной дискуссии в Венеции, — но надо учитывать, в каких трудных обстоятельствах оно создается.
Лев Нуссберг не считал себя слабым, но на карикатурные шалости Калинина, Калугина, Овчинникова, Рабина большой капитал, разбалованный чудесами модных «измов» совсем не клевал и призыв Дины его не трогал. Подпольная пестрядь призов и славы не получилась.
Неугомонный московский кинетист внес дополнительное напряжение в парижской войне. Его независимая и разрушительная деятельность началась сразу после оскорбления, нанесенного «Монжероном» в 1976 году, когда русские кинетисты намеренно были унижены.
Богато одаренная и сильная натура, чувствительная к современности, он первым в Москве открыл значение русского авангарда 20-х годов и плечо к плечу шел с первыми кинетистами мира, что казалось абсолютным бредом в стране без гвоздей и хлеба. Годами неукротимая энергия «отца русской кинетики» тратилась на бессмысленные диспуты с властями, нерадивыми учениками и неверными женами. Призрачный успех, постоянная грызня последователей, милицейские облавы принудили к эмиграции.
У командиров Монжерона он сразу попал в черные списки опасных противников.
Надо было быть последним тюхой-матюхой, а Лев Нуссберг был из породы бойцов, чтобы терпеть за спиной коварных обидчиков, тянувших на себя всю одеялку русского авангарда.
— Я Монжерон сотру в порошок! — выкатив грудь колесом, заявил Нуссберг.
Дина Верни открыла пузатый кошелек. Борзые собаки Гришка и Глашка с восторгом подпрыгнули до потолка. Я блаженно грелся у пламенного костра кинетизма. — Не надо! — брезгливо отвернувшись от кошелька, сказал Лев Вальдемарыч. — Истина дороже денег! Шемяка чирикал карандашом, когда я возводил монументы в его родном городе. А этой коморочной какашке Глезеру я не позволю измываться над современным искусством! За истину я полезу под топор!
Момент дурдома!
В эмигрантской игре я Нуссберга ценил выше всех. Мне не совсем понятен был его «русский выбор», европейца до мозга костей. Мне казалось, что это временное расслабление, чтобы потом ударить по верхотуре мировых величин, и лишь позднее мне открылась правда — Запад Нуссберга отверг!
Нуссберг, как мой любимый Гулливер, очутившись в стране Гордость Вселенной, где ученые долго разглядывали Гулливера в увеличительное стекло и нашли решение, что он не зверь, так как ходит на двух ногах и владеет членораздельной речью, — сходство есть, но величины разные!
Свободное копирование
