* * *
В своем письме от 17 февраля 1972 года Анна Давид писала:
«Я совсем не знаю, смогу ли я, хочу ли я жить с тобой во веки веков».
Рядом с «люблю тебя и целую» работал неуверенный расчет — как быть с анонимным русским типом, не способным служить государству?
В шестидесятые годы браки с иностранцами перестали пугать пролетарскую власть. За них не сажали в тюрьму. Русские блондинки шли нарасхват у стажеров африканских стран. О браке Олега Прокофьева, сына знаменитого композитора, и англичанки Камиллы Грей сочиняли сказки. На иностранке женился пианист Владимир Ашкенази. Нам, в подполье, был ближе творческий союз двух известных смутьянов, русского Высоцкого и француженки Марины Влади. Каждую встречу с женой бард пробивал с таким боем, такими унизительными просьбами, что сам был не рад такой связи. Артист был прочно связан с театром на Таганке и не собирался покидать завоеванное кровью и потом место. Вымотав все нервы, его выпускали на месяц к жене, откуда он возвращался как побитая собака.
Пример патриотического поведения!
5 августа 1972-го я вылетел самолетом в Ленинград, где ждала меня парижская невеста, тянувшая дело с браком.
Ленинград для меня — это вода с островами. Елагин, Крестовский, Каменный и посреди, на вздыбленной лошади «Медный Всадник» Этьена Фальконе. Город с гнилыми дворами и глубокими подвалами, «город Достоевского», заросший мусором и преступлением, я не воспринимал. Я видел воображаемый город дворцов, садов, дач, мостов, каналов, соборов, а из советских достижений корабли и самолеты невиданной красоты.
Вождя питерского подполья Александра Федоровича Арефьева я отметил в Москве, когда он пытался пробиться в «дипарт». Он привез крохотные картинки 50-х годов, его героический период ночного города, с подворотней алкашей и проституток, банщиков и бандитов. Превосходные гуаши по параметрам высшего искусства линии Отто Дикса, условно говоря, совершенно у нас неизвестного реализма.
— Арех, это музейные вещи, не разбазаривай случайным иностранцам, — давал я ему совет.
Художник не послушал и все разбазарил безымянным иностранцам, за бутылку виски — шедевр!
Его ученик «Мишуля» Шемякин, отправляясь в Париж (1971), прихватил с собой и вещи Арефьева, обещая прославить его имя, но ничего не сделал. Чемодан с отборными вещами пылился у него в чулане.
Летом 1972-го я гостил у Арефьева в Питере. Светлая квартира с видом на сады и трамвай, бренчавший по мостовой. Жил он с некой Жанной Яценко, рыжеволосой, увядающей красавицей, мечтавшей о загнивающем Западе. Она бредила Парижем, и Арефьев из кожи лез вон, чтобы схлестнуться с властями и выскочить за границу заметным борцом за свободу творчества. В глухом Питере Арех и его друзья, Громов, Васми, Рапопорт, пили водку, рисовали и оставались если не полезными строителями коммунизма, то совершенно безвредными людьми. В исправительных «лагерях» Запада этим пожилым и разбалованным артистам андеграунда отводилась роль придурков без славы и крыши над головой.
Однако в питерском подполье думали иначе.
— Мишуле плохо! — объявил мне при встрече Арех. — Мишулю надо выручать!
Шемякин жил в Париже год, сумел засыпать питерских друзей невиданными в нашем отечестве разноцветными открытками и буклетами своих выставок. По ночам он звонил по телефону и звал всех к себе. Успевающий художник нуждался не в соратниках, а в работниках. Он мечтал сбить артель единомышленников и посадить их на конвейерное производство, как мастера «опарта» той поры. Роль верховного жреца предназначалась ему, а друзьям корпеть над заготовками композиций.
А вот и бронзовый Александр Сергеич! Рядом меня ждала парижская невеста, в обществе опрятно одетого интеллигента с шелковым шейным платком.
Днем мы слонялись по мостам и каналам Питера, а на ночь расходились, Жан-Жак Волинский (интеллигент) к себе в гостиницу, а мы к Ареху, предоставившему нам отдельную комнату с красивым видом.
Это был дар Божий!
— Я буду здесь целый месяц, — сказала невеста.
Великий Праведник и Чудотворец отец Иоанн Кронштадтский, посети и исцели немощи наши и Господи помилуй! Аминь!
Бородатый старичок с пронзительным взором лечил одержимых бесом святой молитвой, одним прикосновением, и «народ любил его». Я постоянно помнил о нем, он был где-то рядом, пока мы бродили по заветным местам вечного города.
Свободное копирование
