Мой Кавказ начался с Харькова.
В купе вошел смуглолицый брюнете портфелем и представился:
— Камил Хаджи-Мурат, журналист!
Я подумал: ничего себе, не хватает графа Воронцова и шейха Шамиля!
Незнакомец оказался очень милым дядькой, мирным и болтливым, ничего от кровожадного предка. Он довольно легко изъяснялся по-русски, вспоминая харьковскую конференцию газетчиков. Потом он внес кое-какие поправки в повесть Льва Толстого, не отрываясь взглядом от царственных коленок Натальи Пархоменко.
«Махачкала — столица советского Дагестана!» — объявило радио.
Поезд незаметно вполз в город, где пахло морем и арбузами. В барском театре Н. П. я исполнял роль носильщика двух тяжелых чемоданов, набитых шмотками.
На перроне газетчика Хаджи-Мурата подобрали свои люди. Он встряхнул портфелем, вежливо шаркнул ножкой восхищенной Наталье и скрылся. Сквозь густой туман и пыль таксист доставил нас в главную гостиницу города.
— Какой красавец, этот Хаджи-Мурат, — пыхтела моя повелительница, — какой выразительный мужчина.
— Обыкновенный бюрократ с портфелем, — сопротивлялся я.
— Ну что ты, Валя, это настоящий джигит! Я в восторге от Дагестана!
В гостинице стоял бедлам.
Народный артист Ленинграда с чемоданом, залепленным болгарскими картинками с изображением моря и пляжа, басом возмущался:
— Как это занят люкс? Кем, позвольте узнать?
— Да вот ими, — бурчал сонный администратор.
— Да кто они такие?
Наталья брезгливо оглядела артиста с ног до головы, встряхнула ключами у его носа и жестом велела поднимать чемоданы.
В люксе стоял старый телевизор на амбарном замке, а в огромной, выкрашенной зеленой краской комнате капала ржавая вода. Унылый и пыльный город открывался из окна. Внизу вонял овощной базар, где-то за крышами плескалось море.
Мой Кавказ существовал в двух слоях, книжном и действительном, с четким календарем этнографической экспедиции. У Натальи он слагался иными картинками.
— Ты только посмотри, какой гениальный закат! Какой пронзительный цвети свет юга! Какой замечательный праздник для глаз!
Закат, действительно, был красив, но внизу воняло навозом и гнилыми арбузами, в ванной не текла вода. Мне выпала честь тащить чемоданы Натальи, я лучший носильщик страны, но где помыться после двух суток вагонного путешествия?
Ночью потекла холодная вода, и я кое-как побрызгался перед сном. С утра предстояла нешуточная встреча с министром культуры и культпоход по городу-герою.
Друг Натальи, товарищ Юсупов, приветливо, без всяких формальностей встретил нас в кабинете с красной дорожкой, бегущей к совершенно голому столу рижского производства. Я не видел, чтобы министр что-то писал. На столе было пусто. Он встал, обнял Наталью крепче, чем принято на людях, и усадил в кресло.
— Наташа, — начал мужик хорошим русским языком московской обработки, — советую посмотреть наш музей с богатой коллекцией оружия и ковров, а покушать можно в ресторане «Дагестан» — отличная национальная кухня.
Музей оказался плохой, и ковры плохие, и ресторан, правда, национальный, но несъедобный. Первое блюдо, хин кал, готовилось из теста и мясной начинки с острыми приправами. Бараний шашлык совсем сырой и жирный. А коньяк под названием «Гуниб» с резким запахом самогона. И — ни одной женщины! Пара подвыпивших джигитов заказали музыкантам лезгинку. Попрыгали, как козлы, и сели допивать, часто чокаясь друг с другом.
Товарищ Ахмет Ислам-Магом а, дагестанский начальник местной Академии, был единственным ученым, способным отличить бешмет от бурки. Когда мы появились во дворе Академии, заваленной обломками мусульманского могильника, он вышел навстречу с засученными рукавами белой рубахи и без всякого конфуза воскликнул по-французски:
— Бонжур, бонжур, шер ами, Москва нас не забывает!
В этом дворе, похожем на торговый склад могильных принадлежностей с сильным сквозняком, состоялось первое совещание участников этнографической экспедиции. Явился художник Омар, еврей из Дербента, пара практиканток из Москвы, повариха с сыном и шофер Мишка.
— Ваша задача, — ворковал Ахмет, обращаясь к Наталье, — сделать обмеры мечетей и зарисовать остатки развалин.
Свободное копирование
