28-ое августа, вторник. Успенье. Этот день навсегда связан для меня с воспоминаниями о Родине, о Чернопенье и, в особенности, о Качалке, где празднуется в этот день престол.
Конец лета. Вода в Волге уже остыла и только смельчаки осмеливаются еще купаться. Кое-где леса уже покрылись позолотой и наполнились запахом прели и грибов. Зреет брусника, словно охваченные пламенем стоят рябины и греются в последних солнечных лучах спелые яблоки. Жнивье уже окончено, и там, где так еще недавно колыхалась нива, стоят безмолвно скирды, и по жнивью важно расхаживают черные грачи. С окраин деревень доносятся глухие удары цепов и мерный рокот молотилки, и по дорогам тянутся подводы с хлебом… .
Это еще не осень, но уж и не лето. Утра туманны и задумчивы, но часам к девяти туман уходит ввысь, и целый день стоит тихая теплая погода, такая тихая, что на деревьях не дрогнет ни один листок, и река кажется совсем застывшей в рассеяном белом мареве. Порой бывает даже душно, но это не изнуряющая и слепящая июльская жара, от которой хочется укрыться в тень, а ласковое влажное тепло, которое скорее освежает, чем утомляет, скорее зовет из дома в даль дорог, чем гонит в дом.
А ночи!
Ну можно ли когда-нибудь забыть наши колдовские ночи этой поры года?… Вечером небо очищается, и из-за зубчатой стены хвойного леса как-то боком выползает громадный медный диск луны. Чем выше, тем он меньше, серебристее и ярче, тем гуще и смолистее тени возле амбаров и дворов и тем белее стены и стволы берез, облитые чудесным светом. Река уснула в белой пелене тумана или света, и лишь неумолкаемый стрекот кузнечиков да сонный лай собак нарушают великую давнюю тишину, которой, кажется, не будет ни конца, ни срока. По временам плеснется где-то щука или неожиданно родится и польется песня, или зазвенит девичий смех и – опять все стихнет.
В такие ночи даже черствые сердца смягчаются, а души добрых преисполняются невнятного томления и тоски по кратковременности и жизни, и восторга перед дивной красотой и рвутся вдаль и ввысь, словно хотят раствориться в этой красоте <…>.
Все это я вспоминал сегодня, сидя с Лялей на траве в «лесу» за городом. Мы нарочно выбрали далекое и «глухое» место, чтобы не видеть города, ни его окраин, не слышать шума, не чувствовать его близости. И все-таки он преследовал нас всюду. Лес был похож на парк со множеством тропинок, просек и дорог, по которым то и дело проходили люди и мчались велосипедисты и машины. Где-то совсем рядом проходил трамвай, и время от времени гудели паровозы. Ветер доносил до нас по временам запах гари, изрыгаемой фабричными трубами.
Наша попытка обмануть себя и представить себя хоть на краткое время вдали от города, от ненавистной нашей жизни, от душного круга наших интересов и забот не привела ни к чему. И тоска по родине только обострилась; и Родина сделалась еще милее и прекраснее и – увы – еще недостижимее.
Свободное копирование
