Топонимика детства

Приложение 3

                ТОПОНИМИКА ДЕТСТВА
                Триптих


                1. РЕЧКИ

                Речка Барлычка и речка Орель
                текут исключительно вдоль деревень.

                Текут из ключей, из сочений земных,
                в аирах лечебных, в осоках прямых.

                Деревни вдоль речек щетинят хребты.
                Картошка и хаты, и вязов ряды.

                Текут вдоль Днепровки, ракушки на дне,
                и вёрст через тыщу вливаются в Днепр.

                Текут по равнине, текут, не спешат –
                такая уж, видно, у них душа.

                Век тут бессилен. Темп водопойный.
                Может, отравят, но не подгонят.

                Текут ручейками. Где та вода,
                пока не склонишься, не увидать.

                И так я скажу вам о ширине:
                станет копыто – плотина уже.

                А баба пойдёт полоскать бельё,
                положит досочку – мост наведён.

                И всё ж луговой этих скромниц вид
                из виду не выпущен мной, не забыт.

                Я помню Барлычку и помню Орель,
                я в них серебристых ловил пескарей.

                Руками, корзиной, по пузо в грязи,
                и по уши тож, негритося в Руси.

                Потом всё смывалось плеском струи.
                Мы были счастливейшие плескари!

                Дикарское племя, гатьная рать.
                Волшебное время – не жить, а играть.

                В те дни-колдуны и Орель и Барлычку
                я звал, как и все, то есть попросту речкой.

                Как скиф называл словом «речка» – «дын» –
                Дон, Днепр, Днестр, Дунай, – доскакав до воды.

                Сейчас моих речек не знает имён
                ни пахарь окрестный, ни тот, кто «район».

                И где здесь утрата, не знаю пока –
                то ль речки мельчают, то ль память мелка.

                Я сам, лишь всклубив вековечную пыль,
                ширь речек забвения переплыл.

                Понюхав один зело ветхий архив,
                я аромат своих речек вкусил*.

                Имён аромат. Переливы «арл», «орл».
                Струение в руслах ушей и горл.

                Горл тех, кто здесь жил и кто будет жить,
                и будет вдоль речек орлеть и рулить.

                ...Я верю, народ мой повесит таблички,
                где речка Орель и речка Барлычка.


                2. УЛИЦЫ

                Деды мои жили на Ковалёвке.
                Тут же в их кузнях звенели поковки.

                Узка Ковалёвка. Низинна, ручьиста.
                И, как говорится, не очень казиста.

                Не просыхают её колеи.
                Совсем не пройти, мжель парося коли**.

                Здесь к выручающей песне металла
                лапотность вязла, но пробиралась.
               
                Но были, рассказывают, дни –
                цвели сарафаны и саяны.

                Я улицу эту знаю неважно,
                её посетил лишь наездом однажды.

                Но всё же её в думе мину едва ли:
                здесь деды ковали, деды пахали.

                Судьба вознесла мою жизнь повыше –
                я жил на холме, на улице Гришевке.

                Характер другой её. Грядки покатые.
                Стёжки приветливей, в травы закатаны.

                Грязь тут редка, как и пыль. Но найдёт
                петух и ребёнок – кому что идёт.

                Тихая улица. Улица таинств.
                Правда, со временем всё же меняется.

                Помню, рассыпанность хат была связана
                гущей ветвей, узловатыми вязами.

                Над ними, сжимая отквакавший груз,
                спускался к протянутым ртам черногуз.

                Теперь вязы редки. Жучки, говорят,
                американские, корни едят.

                Исчез черногуз. Появился – «аист»,
                но на холме, где вязы остались.

                А тут появляются – то мопед,
                трещотка несчастная, Мишка-сосед

                с громом несётся – струятся спицы, –
                словно Ильюша на колеснице,

                то вот ещё новость: ввели таблички.
                Дома в номерах. И не обезличена

                улица тоже. Её надписали:
                «пер. Стародубский». Очень похвально.

                Теперь ни один не заблудится пёс,
                лишь ткнёт в угол с номером чуткий нос.

                Но почему «Стародубский»? Здесь не дубы,
                здесь старые вязы морщинили лбы.

                Райцентр Стародуб? Далековато.
                И улица мимо глядит куда-то.

                А Гришевка – ну, давайте по душам,
                друзья кабинетные, – чем она хуже?

                И Ковалёвка – теперь «Гвардейская».
                Как в гарнизоне. Есть чем гордиться...

                Только уж ежели всё по-новому,
                то почему непролазность по-старому?

                Знаю, что скоро всё заасфальтится,
                но – почему начинаем с нелепицы?

                Эх, земляки, ваш жестяный «пер.»
                есть пригвождённый чиновный перл.

                ...Сегодня нарочно спросил я Мишку:
                «Где ты живёшь?» – он ответил: «На Гришевке!»


                3. ЛЮДИ

                Людей имена – это тоже ландшафт
                и воздух, который вдыхает душа.

                Но воздух текуч. За циклоном циклон.
                Сколько уже растворилось имён!

                Читать книгу детства – как святцы читать.
                Вот всего несколько скромных цитат.

                Только на нашей улице жили
                Захар, Куприян, Никифор, Аксинья.

                Дальше Егоры – Пармёнов и Лямкин.
                Матвеевна, Фрол, Ульянушка, Яков.

                А за Лукерьей, лукавой в боках,
                жил вечно пропахший цыбулей Лука.

                Ещё приходили, помнится, к нам
                Данилка, Игнат, Диомид, Кузьма,

                Савелий, Авдотья, Кулинка, Клим,
                Прохор – да кто только не приходил!

                Коричневозубо дымил Спиридон,
                кресалом ещё добывал он огонь.

                Баб собирая – что там на фронте? –
                гадала на жизнь и на смерть Софрониха.

                Вздымая рожок, возвещал о заре,
                как эллинов Пан, пан телят Пантелей.

                И разносила вести и письма
                сорока весёлая – Дарья Анисимовна.

                Анисья, сестра её, в Лавры ходила –
                платок, посошок и курс на кадило.

                На самом краю жил Селивёрст –
                там, где к селу подступает даль вёрст.

                Крёстную вспомнил: душа-Герасимовна,
                лучение вся, нет добрей и прекраснее.

                А крёстного звали Иван Орехович***,
                скакун одноногий и чуточку брехович.

                Иваны зацеплены... Их было, может...
                бесспорнейше, было всего их больше.

                «Иванов – хоть греблю гати», – говорила
                соседка Прасковья, что Федьку любила.

                Женщин имён я назвал бы побольше,
                но женщин, как правило, звали по-батюшке.

                А заглаза – в основном по мужу,
                что стольким гектарам и ртам был нужен,

                да не вернулся с покоса железного
                или вернулся уже Неизвестным.

                Полностью звался народ поучёнее.
                Мой первый вела Ефросинья Антоновна.

                А мама моя – помню, звали все её
                то Ковалихой, то Мосеевной.

                Их было три брата – давнишний посев:
                Мосей и Лексей и меньшой Овсей.

                А тёток мы звали – Гапа и Хима.
                Хоть правильно если: Агафья, Евфимия.

                Дедов не помню. Умерли все.
                Где-то в дороге упал Мосей.

                С сумою шагал в 33-м голодном.
                Там и зарыт. А может, обглодан.

                Ушедших – немало. Лежат за речкой,
                под холмиками, крестами помечены.

                Их имена, как во сне, ворочаются
                в памятях, частью ж осели в отчествах.

                Какие теперь имена? Всё больше
                Люси да Вали, Коли да Толи.

                Не встретишь ни Емельяна, ни Стеньки,
                как ни поэтят их евтушенки.

                Исчезли Демьяны и Северьяны,
                Демьяны не бедные – знать, не Демьяны.

                Простонародье вышло в князья,
                а кто из князей был, допустим, Касьян?

                Да что там Касьяны – Иванов всё меньше,
                среди молодёжи и вовсе не встретишь.

                Стыдятся иванства. Недавно Иван
                встретился мне – оказалось, цыган.

                Ну что ж, остаётся сказать спасибо
                святым, что когда-то их вдоволь было.

                Где-то они обходились молчаньем,
                но в урожае имён выручали.

                ...Как воздух текуч! За циклоном циклон.
                Сколько ещё растворится имён!

1973


Примечания автора.
* Действительно, названия этих речек, как и упоминаемой в рассказе о Бряновых Кустичах речки Жданки, я впервые узнал, вычитав их в одном из томов величественного старинного издания  – «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества» П. П. Семёнова-Тян-Шанского и В. И. Ламанского, которое я разыскал в Исторической библиотеке.
** Когда моросит мельчайший дождик.
** То есть Арефьевич.