|
|
18 [апреля]. Получил милейшее письмо от милейшего Сергея Тимофеевича Аксакова, на которое буду отвечать завтра: сегодня я увлекся своею Лунатикою.[1] Если бы не помешал обязательный Сошальский, то я кончил бы "Лунатику". Но, увы! нужно было оставить невещественное слово и приняться за вещественное дело, т. е. за увесистый обед. Вечером, с тем же обязательным Сошальским, поехали мы к милой и талантливо-голосистой певице, мадмуазель Грубнер.[2] Там встретился я с Бенедиктовым [А. С.], Даргомыжским и с архитектором Кузьминым, старым и хорошим знакомым.[3] Музыкальное наслаждение заключилось смешным и приторным мяуканьем Даргомыжского. Точно мышенок в когтях кота. А ему аплодируют. Странные люди эти меломаны. А еще страннее такие певцы, как Даргомыжский.[4] [1] Произведение, до нас не сохранившееся. Есть основания предполагать, что оно было уничтожено самим автором как неудавшееся. [2] Т. е. Гринберг, Изабелле Львовне, талантливой салонной певице, дочери варшавского доктора, имевшей небольшой литературно-артистический "салон". "Уже немолодая девушка, но очень кокетливая",-- вспоминает о ней Е. Ф. Юнге ("Воспоминания", стр. 135)" она была талантлива, умна, жива и обладала большим и хорошо обработанным голосом". [3] Кузьмин, Роман Иванович (1810--1867), профессор архитектуры Академии художеств, знакомый Шевчензу со времени учения в Академии. О нем см. вспоминания И. И. Свиязева в "Русской старине", 1875, (No 5, стр. 155--158). [4] "У Даргомыжского был истинно композиторский голос,-- вспоминает его приятель Ц. А. Кюи,-- несколько хороших высочайших теноровых нот, а остальной регистр слабоватый, хрипловатый и какой-то смешной по звуку. Несмотря на это, он певал охотно, выражая в совершенстве, и всегда производил сильнейшее впечатление и в комическом и в драматическом" (Ц. А. Кюи "Русский романс", М. 1896, стр. 34--35). |










Свободное копирование