Autoren

980
 

Aufzeichnungen

140772
Registrierung Passwort vergessen?
Memuarist » Members » Valery_Soyfer » Критическая пора в жизни Лысенко - 1

Критическая пора в жизни Лысенко - 1

17.10.1956
Москва, Московская, Россия

VII

Критическая пора в жизни Лысенко

 

Район, который обнимал кругозор этого идиота, был очень узок.

История одного города. М. Е. Салтыков-Щедрин

 

Путь к вершине административных научных постов был для Лысенко внешне гладким, и он сумел обойти в рангах послужного списка Ольгу Борисовну.

После того как в 1929 году Лысенко занял должность заведующего лабораторией Одесского института генетики и селекции, он стал часто появляться на всевозможных заседаниях важных государственных органов, выступать на конференциях и семинарах. Вскоре, не без наушничества лысенкоистов, директор и создатель института Сапегин был арестован и помещен в тюрьму за мнимое вредительство. Сразу после этого Лысенко поменял название института на Селекционно-генетический институт, задвинув слово «генетика» на задний план.

Два момента резко отличали деятельность Лысенко и Лепешинской. Благодаря стараниям наркомов земледелия Украинской ССР А. Г. Шлихтера и СССР Я. А. Яковлева для Лысенко был создан специальный журнал (научный по статусу) «Бюллетень яровизации» (позже переименованный в «Яровизацию», а после войны выходивший под названием «Агробиология»), В силу этого у Лысенко не было тех неимоверных трудностей с публикацией своих работ, с коими постоянно сталкивалась Лепешинская. В своем журнале, начавшем выходить в 1932 году, где он был главным редактором, Лысенко публиковал все, что ему заблагорассудится. Там же он постоянно печатал письма тех, кто некритически, но восторженно воспринимал любые его новации В частности, в «Яровизации» появились отрывки из выступлений самоучки-земледела, бригадира звена из колхоза «Заветы Ильича» в деревне Шадрино, Терентия Мальцева, в которых он апологетически захваливал Лысенко и возмущался недалекостью и упрямством генетиков, толковавших о каких-то генах, которых и быть-то в природе не может,

 

«По-моему, тысячу раз прав Т. Д. Лысенко, что он новыми методами своей работы, построением своей новой революционной теории, систематически, как камни в застоявшуюся воду бросает вызов за вызовом представителям старой генетики63.

…Я часто теперь задаю себе вопрос. Что было бы с генетикой и генетиками, если бы их не тревожили такие люди, как Т. Д. Лысенко. Нашли ли бы генетики выход из того тупика, в который их завела гипотеза независимости генов. Генетика… утверждает, что на каждый признак, или группу признаков, есть «ген» или группа «ген». Я и спрашиваю, сколько же может быть у организма, тем более многоклеточного, признаков? Я думаю, что вряд ли можно для их подсчета набрать достаточно цифр, могущих выразить число, переваривающееся в человеческой голове… И вот, когда задумываешься над такими вопросами, то поневоле удивляешься фантазии генетиков, которые ведь должны принимать такое количество ген в хромосомах, которого не выдерживает никакая фантазия»64.

 

Второй решающий момент в судьбе Лысенко был связан с оценкой (или, вернее, некритическим захваливанием) его гипотез таким крупным в научном мире человеком, как академик Николай Иванович Вавилов. Если Лепешинскую привечали партийные верхи, но жестоко критиковали специалисты в ее области, то Лысенко был обласкан в обеих сферах. Конечно, более трезво мыслящие биологи и селекционеры критиковали агронома Лысенко, но авторитет Вавилова, который поверил в самобытность мышления его выдвиженца и одновременно выдвиженца коммунистической партии, сбросить со счетов было нельзя. Вавилов последовательно и неутомимо протежировал Лисенко, выдвигал его кандидатуру в члены-корреспонденты, а затем и действительные члены (академики) влиятельных академий — Всеукраинской и Союзной, представлял его на соискание Ленинской премии, печатно и устно в СССР и за рубежом хвалил лысенковскую яровизацию, его летние посадки картофеля, «теорию» стадийного развития растений и многое другое. Бывали и размолвки, но доброжелательность и интеллигентность Вавилова брали верх, он продолжал чуть ли не до 1939 года верить, что у Лысенко — своеобразный ум, недюжинная смекалка, хотя ему и не хватает порой знаний и образованности.

Был в вавиловском поведении наверняка невыказываемый, но важный политический подтекст. В 1935 году отношения Вавилова со Сталиным испортились. А именно в 1935 году Лысенко дважды выступил в Кремле перед Сталиным во время его встреч с колхозниками-ударниками и уже в первую же

встречу в октябре блестяще сыграл свою роль. Он нашел такой тон, который сразу расположил к себе уже почти всесильною диктатора: о себе говорил не просто скромно, а даже уничижительно («Я уверен, что я чрезвычайно плохо изложил затронутые мною вопросы по генетике и селекции. Я не оратор. Если Демьян Бедный сказал, что он не оратор, а писатель, то я не оратор и не писатель, а только яровизатор»), о своих достижениях также не распространялся, но представил дело так, что всем было ясно — без него не прокормиться великой стране. Вавилова он в двух словах похвалил, но зато своих научных противников обвинил такими фразами, каковыми никто еще до него в стране не изъяснялся. Он заявил Сталину то, что тот только и хотел услышать:

 

«Товарищи, ведь вредители-кулаки встречаются не только в вашей колхозной жизни. Вы их по колхозам хорошо знаете. Но не менее они опасны, не менее закляты и для науки. Немало пришлось кровушки попортить в защите, во всяческих спорах с так называемыми «учеными» по поводу яровизации…

Было такое дело… вместо того, чтобы помогать колхозникам, делали вредительское дело. И в ученом мире, и не в ученом мире, а классовый враг — всегда враг, ученый он или нет.

Вот, товарищи, так мы выходили с этим делом. Колхозный строй вытянул это дело. На основе единственной научной методологии, единственно научного руководства, которому нас ежедневно учит товарищ Сталин, это дело вытянуто и вытягивается колхозами»66.

 

Сталин, воодушевившись цветистой речью «яровизатора». по окончании ее вскочил и закричал в зал: «Браво, товарищ Лысенко, браво!» Фраза эта была напечатана во всех советских газетах, что было публичным объявлением Лысенко победителем в научных дискуссиях.

В 1934 году его провели в академики Всеукраинской академии наук. Как уже упоминалось, за два года до этого директора и создателя Одесского института генетики и селекции профессора А. А. Сапегина арестовали. Тут же неученый Лысенко (можно сказать, человек не уважающий науки и презирающий ученых) был назначен научным руководителем института. Директором он стал в 1934 году. В 1935 году он был назначен правительством СССР академиком ВАСХНИЛ, в 1938 году — президентом этой академии. В 1939 году его вместе со Сталиным избрали академиком АН СССР. В 1940 году после ареста Вавилова он занял кресло директора Института генетики этой академии. Лысенко занимал одну из высших позиций в Верховном Совете СССР, год за годом получал новые и новые государственные награды и премии. Он для отвода глаз именовался беспартийным, но был приглашаем на съезды партии как свой, а при Хрущеве и выступал на этих съездах и даже участвовал в работе мандатных и ревизионных комиссий съездов КПСС.

Однако жизнь временщиков всегда таила и таит в себе не одни лишь удовольствия, и каждому из них приходилось во все времена крутиться и изворачиваться, чтобы не упасть. При Сталине, деспотично отправлявшем на казнь не только врагов, но и еще недавно столь им явно обласкиваемых клевретов, все были временщиками.

Перед началом Второй мировой войны число репрессированных агрономов, животноводов, селекционеров, агрохимиков, руководителей сельского хозяйства исчислялось тысячами, если не десятками тысяч, а дела в сельском хозяйстве не шли лучше. Теперь ответственность за провалы в сельском хозяйстве естественно ложилась на Лысенко.

В соответствии с этим в 1947 — начале 1948 годов обстановка вокруг Лысенко стала накаляться. Вопреки его многолетним обещаниям создать срочно что-то такое, что сразу же повело бы к революции в сельском хозяйстве, после чего само собой наступило бы всеобщее благоденствие, дела шли все хуже. Было уже совершенно очевидно, что проекты яровизации ничего не дачи. С треском провалились летние посадки картофеля. Из сверхскоростной селекции пшеницы, предпринятой специально для того, чтобы посрамить генетику, ничего не вышло. Лысенко менял предложения, прибегал к отчаянному самобахвальству, но как мыльные пузыри лопнули разрекламированные в печати, кино и на радио переопыление сортов, посев озимых по стерне в Сибири, борьба с клоп ом-черепашкой (предлагалось пускать на поля цыплят, чтобы они клевали клопов, и вся недолга) и все до единой остальные выдумки…

В конце концов секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Александрович Жданов высказался в 1947 году за то, чтобы заменить Лысенко на посту президента ВАСХНИЛ. С осени 1947 года Отдел науки ЦК партии в открытую стал приглашать к себе видных противников Лысенко и выслушивать их соображения. Это стало известно Лысенко, и он вынужден был предпринимать оборонительные действия. А надежно защитить себя в условиях тоталитарного государства можно было только заручившись поддержкой главного фюрера страны — Сталина.

Началась эта история с того, что Сталин в 1946 году передал из рук в руки Лысенко мешочек семян ветвистой пшеницы. В мешочке было 210 граммов этой якобы чудо-пшеницы. Сталину семена привезли из его родной Грузии. Срочно в Государственную книгу регистрации новых сортов (как водилось в сталинское время, без всякой предварительной проверки свойств нового «сорта») была внесена запись о сорте «Кахетинская ветвистая». Как стало ясно позже, никакого сорта не существовало, а была лишь плохо отселектированная линия ветвистой пшеницы. Причем и получена эта линия была не в Грузии, а в другом месте советской державы, но грузины торопились заполучить лавры. Отголоски межнациональной розни, связанной с чудо-пшеницей, попали даже в советскую печать, я разыскал газетные и журнальные публикации тех лет и подробно описал историю с «Кахетинской ветвистой» и роли Сталина и Лысенко в этом вопросе в книге «Власть и наука» (см. ссылку).

Газетная шумиха вокруг необычной пшеницы (на самом деле известной еще во времена строительства египетских пирамид) прокатилась перед войной. Тогда, в 1936–1938 годах, журналисты писали об успехах колхозницы из Средней Азии Муслимы Бегиевой. Она привезла в Москву на Всесоюзную Сельскохозяйственную выставку несколько снопиков ветвистой пшеницы, которую тогда назвали по имени Муслимы (но почему-то с изменением одной буквы — возможно, для благозвучия) — «Муслинкой».

Как тогда писали газеты, два грузинских паренька — колхозники из Телавского района Кахетии, посетившие выставку в Москве, тайком отодрали несколько колосков от бегиевских снопиков и убыли с ними в Грузию. Там они вознамерились улучшить свойства сорта, чтобы выдать его уже за свой (в те годы машина советской пропаганды и вместе с ней Лысенко внедряли в умы людей, что любой колхозник, назвавший себя мичуринцем, может творить чудеса с сортами и выделывать с ними все, что его душа пожелает). Война отодвинула эти планы, а через восемь лет надежды горячих голов из Кахетии разгорелись снова. Сделать что-либо путное сами они не смогли, вот почему и понадобилось приобщить к делу еще одного умельца-чудотворца — Лысенко. Сталин вызвал его к себе, провел нравоучительную беседу о том, как надо улучшать сорт Кахетинской ветвистой (Лысенко сам об этом позже рассказал), и вручил ему мешочек с семенами.

Когда 15 лет назад я писал «Власть и науку», я уже обнаружил материалы о том, что Лысенко, получив от Сталина семена «Кахетинской ветвистой» и наказ резко поднять с ее помощью урожайность пшеницы во всей стране, хорошо знал, что ничего путного из этой затеи выйти не может. Как я выяснил, еще в 1937–1938 годах никудышные свойства этой пшеницы стали известны Лысенко и его отцу — Денису Никаноровичу. Они высевали ветвистую пшеницу перед войной, но поняли, как это понимали до них за сто лет агрономы и селекционеры, что высоких урожаев эта пшеница дать не может: индивидуальные колосья оказывались огромными по виду только при сильно разреженном посеве, когда «колос от колосу не слышит голосу». Стоило посеять поплотнее, как в обычных посевах пшеницы, и колосья «гигантов» становились щуплыми, а то и бессемянными. Так что суммарный урожай с единицы площади всегда был у этой пшеницы особого ботанического вида — Triticum turgidum — ниже урожаев обычных пшениц.

Если бы Трофим Денисович был честным ученым, то должен был в ту же секунду поделиться со Сталиным своими знаниями и разубедить его в надеждах на улучшение дел с продовольствием в стране с помощью «чудо-пшеницы». Но тогда бы он утерял последнюю надежду на защиту его «отцом народов», почему и решил пойти на обман вождя. Он дал обещание всерьез заняться пшеницей.

Была еще одна причина такого поведения Тотальная коллективизация сельского хозяйства в 1929–1932 годах нанесла непоправимый урон экономике страны. Даже Сталин был вынужден признать на XVII съезде большевистской партии:

 

«Годы наибольшего разгара реорганизации сельского хозяйства — 1931-й и 1932-й — были годами наибольшего уменьшения продукции зерновых культур»  (выделено жирным шрифтом в оригинале. — В. С.).

 

На том же съезде партии председатель правительства В. М. Молотов привел конкретные цифры: средняя урожайность пшениц по стране составила 7,5 центнеров с гектара70. Как ни бились советские руководители в последующее десятилетие, урожайность зерновых выросла лишь на ничтожную величину. Люди, насильно согнанные в колхозы и совхозы, трудились так, что сравнивать их результаты с прежними — в индивидуальных хозяйствах — было нельзя.

Огромный урон нанесли также годы повторяющихся засух на всей территории земледельческой зоны СССР — от Украины и европейской части страны до Казахстана, Сибири и Приморья. В 1946 и особенно в 1947 году в СССР разразился небывалый голод, и Сталину приходилось теперь цепляться, как утопающему за соломинку, за любую, даже эфемерную возможность выйти из этой зависимости от капризов погоды. Цена успеха в решении проблемы урожая зерновых культур была исключительно высокой, но и неуспех в уже данных обещаниях грозил ударить по человеку, ответственному за сельскохозяйственную науку, так, как ни один другой промах. Лысенко не мог этого не понимать и потому, видимо, решил, что отказываться от «соломинки», протягиваемой ему Сталиным, нельзя. Возможно, он надеялся, что сумеет все-таки что-то из ветвистой выжать, а может быть, он поступал как мудрый Насреддин, обещавший шаху научить осла говорить по-человечески за 20 лет, но уповал на время

Так или иначе, Лысенко поручил своим самым исполнительным сотрудникам — А. А. Авакяну, Д. А. Долгушину и И. Д. Колеснику — срочно заняться размножением семян ветвистой пшеницы, улучшением ее свойств и пропагандой результатов в печати.

От Юрия Андреевича Жданова — сына секретаря ЦК ВКП(б), я узнал в 1987 году, что Жданов-младший был в курсе интереса Сталина к поручению, данному Лысенко. Ю. А. Жданов просил нескольких генетиков (прежде всего, специалиста по пшеницам А. Р. Жебрака) снабдить его материалами об истинной ценности ветвистой пшеницы, но те ему нужных материалов так в срок и не предоставили. Возможно, хорошо известная специалистам несерьезность надежд на чудесные свойства ветвистой пшеницы казалась им самоочевидной.

Как мне рассказывал в январе 1988 года Д. Т. Шепилов, работавший в середине и конце 40-х годов в Идеологическом отделе ЦК (в Отделе пропаганды и агитации), Лысенко наобещал Сталину, что в течение нескольких лет он удесятерит урожаи пшеницы, и Сталин говорил многим из тех, кто его окружал: «Пусть товарищ Лысенко привирает, но нам хватит и 50 %-ного увеличения». Шепилов считал, что, именно веря в этот грядущий успех, Сталин и дал в июле 1948 года разрешение на тотальный разгром генетики в СССР (Сталин вообще любил «тотальные разгромы»).

Но нюансы этих переговоров Сталина и Лысенко, предшествовавшая им интрига, завязанная Лысенко, так же как механика обмана им Сталина, оставались скрытыми в архивах ЦК партии. Сталин, разумеется, страстно желал быть обманутым, так как если бы его интересовала истина, то он обратился бы не к одному Лысенко, но и к его оппонентам-ученым. То, что магия цифр грядущих рекордных урожаев так заворожила прагматичного Сталина, об этом свидетельствует.

И вот недавно, спустя полвека после тех событий, тайна деталей того, как Лысенко последовательно, хоть и незатейливо, водил Сталина за нос, частично приоткрылась.

По просьбе сына академика Н. И. Вавилова — Ю. Н. Вавилова[1] в архиве президента Российской Федерации был учинен розыск бумаг, имеющих отношение к истории советской генетики. При этом были обнаружены три документа исключительной важности. Все три недавно полностью опубликованы Ю. Н. Вавиловым, поэтому я ограничусь лишь выдержками из этих документов.

Итак, осенью 1947 года Отдел науки ЦК ВКП(б) начал активно интересоваться мнениями генетиков и селекционеров о работе Лысенко, и тогда 27 октября 1947 года Лысенко направил объемистое послание Сталину почти на 20 машинописных страницах. В нем он прежде всего укрепил надежду вождя, что вскоре ветвистая пшеница позволит во много раз увеличить сборы зерна в стране и решить все ухудшавшуюся проблему с хлебом для людей, кормом для животных и сырьем для промышленности:

 

«На экспериментальной базе Академии в Горках Ленинских тов. Авакян А. А… из 200 граммов высеянных семян получил урожай зерна 327 килограммов, т. е. в 1635 раз больше, чем было высеяно…

…нами намечено поставить опыт, с целью получения в 1948 году… под Москвой, среднего урожая в 100 центнеров с гектара. (Напомним, в те годы средний урожай по стране составлял около 8 центнеров с гектара — В. С.)  Если это дело подтвердится (в чем я уверен не без оснований), то в 1949 году… можно будет такой же урожай получить с 100 гектаров… в 1950 году… засеять 15 тысяч гектаров… в 1951, засевая только 50 тысяч гектаров, можно будет иметь 500 тысяч тонн пшеницы для Москвы, выращенной на относительно небольшой площади в подмосковных колхозах.

…эта фантазия буквально меня захватила, и я прошу Вас разрешить нам проведение этой работы в 1948 году, а потом, в случае удачи этого опыта, помочь нам в деле дальнейшего развертывания этой работы».

 

Лукавый царедворец Лысенко знал, что делал. Зачем, спрашивается, ему, президенту ВАСХНИЛ и директору «Горок Ленинских», у первого Секретаря ЦК ВКП(б) просить Сталина решить, проводить или не проводить ему в его хозяйстве опытный Посев пшеницы на десяти или ста гектарах? Но какой же вождь запретит взращивать курочку, которая того гляди начнет нестись золотыми яичками! Несись, курочка! Озолачивай! А, скорее всего, был и иной подтекст у этой просьбы. Ведь Лысенко вечно, по его мнению, мешали всякие там вейсманисты-морганисты. Разрешите проводить опыты — не означает ли это: разрешите проводить в такой атмосфере, чтобы кто-то опыт не загубил? Какие-нибудь менделисты-вейсманисты!

А чтобы будущий грандиозный проект не обернулся другой бедой — чересчур большим успехом опытника-мичуринца, успехом, который может вызвать ревность единственного и стране «светоча» и «корифея», Лысенко в своем лукавстве шел дальше и давал понять, что на лавры в этом деле не претендует, скромен до предела и зарываться в самовосхвалениях не будет Вот каким замечательным пассажем заканчивал он свое 20-страничное послание человеку, не закончившему даже Тифлисскую семинарию и никогда в жизни никакого касательства к агрономии или селекции не имевшему:

 

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Спасибо Вам за науку и заботу, преподанную мне во время Вашего разговора со мной в конце прошлого года по ветвистой пшенице.

Этот разговор я все больше и больше осознаю.

Вы мне буквально открыли глаза на многие явления в селекционно-семеноводческой работе с зерновыми хлебами.

Детально изучая ветвистую пшеницу, я понял многое новое, хорошее. Буду бороться, чтобы наверстать упущенное и этим быть хоть немного полезным в большом деле — в движении нашей прекрасной Родины к изобилию продуктов питания, в движении к коммунизму.

Академик Т. Д. Лысенко

27/X-1947»

 

В том же письме и столь же пространно Лысенко описывал еще одну идею — использование растений кок-сагыза и тау-сагыза (с которыми, кстати, много лет работали генетики-селекционеры и которые предлагал внедрять еще в 30-х годах Н. И. Вавилов) для получения так нужной стране резины. Затрагивал он и тему, вокруг которой уже развернул широкую пропагандистскую кампанию в печати и которая была такой же квазипанацеей, как и ветвистая пшеница. Он предлагал перейти в Сибири и Казахстане повсеместно к посевам по стерне озимой пшеницы и настаивал, что этот агроприем принесет огромные урожаи. (Принес он огромные убытки, что позже вынуждена была признать и партийная печать).

В заключительной части письма Лысенко писал то, чем и должно было заканчиваться обращение к главному палачу страны: призывом ввести идеологические запреты на генетику, якобы мешавшую Лысенко шаманствовать, и административными мерами (читай: запретом генетических исследований в научных учреждениях, выгоном с работы специалистов-генетиков и запретом на преподавание генетики в учебных институтах) остановить критику со стороны ученых из лагеря генетиков:

 

«К сожалению, Менделевско-моргановские воззрения, являющиеся, как я глубоко убежден, ложными и вредными, до сих пор преподаются почти во всех наших биологических и сельскохозяйственных вузах. Это является источником широкого распространения среди наших профессоров, биологов и ученых метафизического по своему существу учения о наследственности живых тел…

Смею утверждать, что менделизм-морганизм, вейсманистский неодарвинизм, это буржуазное метафизическое учение о живых телах, о живой природе разрабатывается в западных капиталистических странах не для целей сельского хозяйства, а для реакционных целей евгеники, расизма и т. п. Никакой связи между сельскохозяйственной практикой и теорией буржуазной генетики там нет.

Подлинная наука о живой природе, творческий дарвинизм — мичуринское учение строится только у нас, в Советском Союзе. Пусть эта наука из-за своей относительной молодости еще слаба, но она верна в своей основе. Она детище социалистического, колхозного строя. Поэтому она по своей теоретической глубине и практической действенности так сильна в сравнении с буржуазным лжеучением, что метафизикам менделистам-морганистам, как зарубежным, так и в нашей стране, остается только клеветать на нее, с целью торможения развития этого хорошего действенного учения.

Дорогой Иосиф Виссарионович! Если мичуринские теоретические установки, которых мы придерживаемся и на основе колхозно-совхозной практики развиваем, в своей основе правильны, то назрела уже необходимость нашим руководящим органам образования и сельского хозяйства сказать свое веское слово, внести резкий перелом в дело воспитания наших биологов, агрономов и животноводов…

Прошу Вас, товариш Сталин, помочь этому хорошему, нужному для нашего сельского хозяйства делу».

 

Другое положение, рассматривавшееся в заключительной части докладной записки Сталину, касалось вопроса, ставшего центральным для Лепешинской. На протяжении почти 15 лет Лысенко утверждал, что растения, животные и человек способны меняться адекватно тому, как меняется среда их существования. Проблема наследования приобретенных признаков, казалось бы, навсегда уже отброшенная наукой, снова возрождалась им и выдавалась за последнее слово марксистской диалектики. И снова он знал, что делает, ведь именно эти мысли были присущи Сталину, который высказал их в брошюре «Анархизм или социализм?» :

 

Дорогой Товарищ Сталин!..

Я являюсь поборником положения, что первопричиной новообразования пород растений и животных, а также закрепления свойств этих пород, является их измененный образ жизни в новых условиях внешней среды… в природе, даже без вмешательства человека, новые условия жизни раньше или позже, но обязательно ломают старый тип развития растительных и животных форм и создают новое построение этих форм, соответственно воздействию новых условий жизни».

 

К этому утверждению теперь добавлялось нечто новое, по всей видимости заимствованное у Лепешинской: возможность перехода, как он писал, «элементов мертвой внешней среды… из мертвого состояния… в живое». Продолжим цитирование этого раздела:

 

«Растительные и животные формы только в единстве с необходимыми для них условиями внешней среды являются живыми формами. При нарушении этого единства они, или отдельные участки их тела, перестают быть живыми, становятся мертвыми. Наоборот, те элементы мертвой внешней среды, которые включаются в живое тело, ассимилируются живым телом, из мертвого состояния переходят в живое…».



[1] Юрий Николаевич Вавилов — доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Физического института имени Лебедева Российской АН.

 

07.11.2020 в 18:12


Присоединяйтесь к нам в соцсетях
anticopiright Свободное копирование
Любое использование материалов данного сайта приветствуется. Наши источники - общедоступные ресурсы, а также семейные архивы авторов. Мы считаем, что эти сведения должны быть свободными для чтения и распространения без ограничений. Это честная история от очевидцев, которую надо знать, сохранять и передавать следующим поколениям.
© 2011-2021, Memuarist.com
Rechtliche Information
Bedingungen für die Verbreitung von Reklame