Дневниковые записи - 25

[1] Ленинградский костел в Ковенском переулке (д. 6) был виден из окна комнаты Хармса. «Д. И. бывал там, — писал А. Пантелеев. — Он рассказывал мне, что ксендз — молодой француз — дал обет прослужить пять, кажется, лет в Советской России».

[Неясно, к чему относится это примечание: в тексте нет сноски 95. — С. В.]

[2] Согласно А. Т. Никитаеву (см.: Даугава. 1989. No. 8. С. 97) запись дешифруется: «Господи, помоги мне быть здоровым». По причине чрезвычайной мнительности Хармс составляет в это же время свои температурные графики.

[3] Размышления о луне, в которых Хармс отдает дань литературной традиции, в том числе в русской поэзии (см., например, «Приглашение на луну» О. Мандельштама), небезинтересны, поскольку здесь так же, как и в предыдущей записи, Хармс пытается представить свою космогоническую модель вселенной, что он осуществит еще раз в тексте «Мыр» (30 мая 1930 г.). Его рассуждения о преодолении тяготения, в его творчестве связанные с мотивом полета, во многом перекликаются с идеями К. Малевича в «Бог не скинут» (Витебск, 1922). Мотив полета возникает уже в ранних стихотворениях Хармса («Авиация превращений», «Жизнь человека на ветру», «Полет в небеса») как явление, до сих пор непознанное, на которое немногие могут решиться. Он достигает своего апогея в «Лапе» — где это единственная форма существования одного из героев — Хлебникова. После мотив полета переходит в прозу, где имеет значение противостояния внутреннему опустошению как персонажей рассказов, так и окружающего мелочного мира. Характерно, что последнее известное стихотворение Хармса, датированное 15 марта 1939 г. подводит своеобразный итог его произведениям на тему о полете:

Я долго думал об орлах

И понял многое:

Орлы летают в облаках,

Летают никого не трогая.

Я понял, что живут орлы на скалах и в горах

И дружат с водяными духами.

Я долго думал об орлах,

Но спутал, кажется, их с мухами.

(IV, 65).