Мария Синельникова рассказывает

К концу восьмидесятых, когда уже не было в живых ни Зои, ни Павлика, и в доме на Большом Левшинском почти уже не осталось никого из первого поколения вахтанговцев, последняя из его учениц, народная артистка РСФСР Мария Давыдовна Синельникова, звонила мне время от времени:
- Зайди ко мне! Я сегодня рылась в бумагах… Я нашла одну фотографию… Тебе будет интересно. Зайди! Я совсем одна!
Ей тогда было уже далеко за восемьдесят, но к ней до конца ее жизни – а умерла она в возрасте девяноста четырех лет, в девяносто третьем году  - не подходило слово «старуха», а уж, тем более, «старушка». Яркие черные глаза, прямая осанка. Все еще играла в спектаклях,  этим держалась. А чем еще? Единственная дочь Катя умерла, внук жил отдельно.
… Бюро и секретеры, инкрустированные бронзой, кресла с изогнутыми в виде гусиных шей подлокотниками – мебель куплена в конце двадцатых годов по дешевке: бывшим владельцам негде было держать ее на «уплотненной» жилплощади, и они продавали ее за гроши. В нашем доме у многих – и у нас, и у Антокольских в том числе - квартиры обставлены подобной мебелью.
Но как печален дом со всей этой роскошью, если из него ушли молодые и осталась только она, эта величественная старая дама, хранящая драгоценные воспоминания, которые ей хочется передать хоть кому-нибудь!
Фотографии на стене – актриса в разных ролях в разные годы. Катины фотографии – на полках, на столике.
Старая, выцветшая, в тонкой металлической рамке - фотография Володи Антокольского.
- Садись. Вот, попробуй кулич. А яйца – это мне в театре подарили, правда, какой нежный цвет? Я люблю пасху, красивый праздник, правда?
… Она рассматривает через большую лупу фотографии, которые достает из рассохшейся, темного дерева шкатулки.
- А я тут сижу и… погружаюсь. Вот, посмотри, это я в роли Марион Делорм… А это я – в фильме «Поколение победителей» с Борисом Щукиным… А вот это… Вот она! Я как раз ее и хотела тебе показать. Такой ни у кого нет. Узнаешь? Павлик Антокольский, двадцатый год. Год моего поступления в студию Вахтангова. Я из Харькова тогда приехала. У нас там была своя театральная студия. И Вахтангова я в первый раз увидела в Харькове. Художественный театр приехал на гастроли, привез «Сверчок на печи». Евгений Богратионович изумительно играл Текльтона… На следующий день после спектакля я и еще два студийца пришли к Вахтангову в гостиницу и попросили, чтобы он провел у нас несколько занятий. И он согласился. А потом, когда театр уезжал, он мне сказал: приезжайте в Москву, к нам.
И вот я приехала держать экзамен. Волнуюсь – страшно. Всё как сквозь туман. И только одни глаза – черные, необыкновенные, горящие – были мне как спасительный маяк. Глаза Павлика Антокольского. Он сидел рядом с Евгением Богратионовичем. Я читала Ахматову – «Сжала руки под темной вуалью…», Северянина – «Я так тебя люблю…». Потом меня окружили Завадский, Захава, еще какие-то молодые люди, я была так счастлива…
А потом – занятия с Вахтанговым… Это было что-то колдовское, мы  благоговели перед Евгением Богратионовичем. Это был чистейший, кристальный человек. Как он бережно растил индивидуальность каждого студийца – и актерскую и человеческую…
А Павлик… Он врывался в аскетическую атмосферу нашей студии, как… фейерверк! Фонтан фантазии бил и бил, как будто это не человек, а божество, которому дан такой дар волшебный. Я его первое время стеснялась, ну, во-первых, он был старше на несколько лет, а потом, он был уже в руководстве студии, Вахтангов относился к нему как к равному, советовался с ним.
А вот с Зоей Бажановой мы сразу подружились. Она была прелестная, тоненькая, светлая, как статуэтка, изящная. Уже все знали, что они влюблены друг в друга. Это была зима  21-го года. Голод, холод, одевались кто во что, но ведь не этим жили! Нас это не волновало, кто во что одет, а нас волновало, как придумать этюд, чтобы он понравился Евгению Богратионовичу.
… Подожди, я тебе сейчас что-то покажу. Вот. Это – первая книжка стихов Павлика Антокольского. Всё, что у него выходило, он мне дарил. Он мне всю жизнь как брат. Добрый, заботливый брат. Он ведь, несмотря на его вечные устремления поэтические куда-то от мира сего, был добрейшим человеком. И Зоя. Мы во время войны почти одним хозяйством жили. То Варя прибежит одолжить что-нибудь из еды – вечно не хватало еды, то меня зовут к себе обедать. То у них испортились батареи – они ко мне переселяются. Павлик в Катюшиной комнате работал.
Вдруг осенью 42-го прибежал, взволнованный:
- Маша, Вова приехал!
Володя тогда с учений приехал из Алма-Аты и на следующий день уезжал на фронт. А у меня на балконе еще осталось несколько цветочков. Я их сорвала и поставила в рюмочку перед Вовиным прибором. Павлик потом вспоминал эти цветы, когда Вова погиб…
… А это – одна из самых дорогих моих реликвий, осторожно, не порви, это мне Павлик написал ко дню моего рождения, 10 сентября 59-го года.
Она разворачивает ветхий, сложенный вчетверо, листок бумаги и читает – как рассказывает, без пафоса, едва слышно, и только спазм временами сжимает ее горло:

О, как я помню,
как я помню
Тот юношеский день –
Передо мной
На сцене темной
Твоя возникла тень.
Стройна, смугла,
с горячим взглядом,
В лохмотьях огневых,
Она возникла где-то
рядом,
Как возникает вихрь.
Рисунок роли,
смутный образ,
Вошедший в жизнь и быт,
Он был затвержен,
был разобран,
И сыгран, и забыт.
Потом пошли
другие роли,
Удачи и дела
Тебя года
не побороли,
Ты умницей была!
Ты той же умницей осталась,
Я вижу по всему.
А что такое значит
старость,
И сам я не пойму!
И я тебе слагаю, Маша,
Хвалу не в юбилей.
Ты краше молодости,
краше
Всех сыгранных ролей!

Тут вся наша молодость, в этом стихотворении. Сколько было горения, сколько счастливых минут, боже мой! .