Через 10 дней после суда (9 ноября) Люся получила вызов в Московский горком партии. Она заранее подготовила заявление о выходе из партии, в котором написала:
"...В связи с моими убеждениями, а также за неоднократные нарушения мною партийной дисциплины прошу исключить меня из рядов КПСС."
На то же заседание была вызвана секретарь партийной организации медучилища, в котором Люся работала до ухода на пенсию. (Люся уволилась в марте 1972 года, вскоре после достижения ею пенсионного возраста - 50 лет, установленного для женщин - инвалидов Отечественной войны. 50 лет ей исполнилось по паспорту, фактически она на год моложе1. Сразу после замужества у нее начались трудности с получением педагогической нагрузки.)
Как только Люся и секретарь парторганизации пришли, их вызвали на комиссию. За столом сидело несколько человек (вероятно, половина или все - гебисты). Один из них начал говорить: имеются сведения, что тов. Боннэр Е. Г. допустила хулиганские действия у здания суда в Ногинске, ударила работника органов государственной безопасности. Чем она может объяснить такое свое поведение, которое заставляет сомневаться, может ли она продолжать оставаться членом партии? Они явно хотели запугать угрозой исключения из партии, быть может заставить покаяться, дать обещание исправиться и т. д. Люся вынула из сумочки свое заявление и партбилет и положила перед членами комиссии. Это был удар огромной силы - она сразу показала, что шантажировать таким образом ее не удастся, и наоборот - они оказываются перед очень редким и крайне неприятным для них фактом добровольного выхода из всемогущей партии. В этот момент секретарь партийной организации медучилища в крайнем испуге за Люсю зашептала ей:
- Что ты делаешь! Ведь у тебя же дети!
Люся:
- Отстань ты. Причем тут дети?
Секретарь хорошо относилась к Люсе, и ее самопроизвольно вырвавшаяся реплика была вызвана искренней тревогой. Не в первый и не в последний раз мы встречаемся с фактами, показывающими, что люди, находящиеся в советской системе, думают о ней не лучше, а даже хуже инакомыслящих, у которых еще, быть может, бывают какие-то иллюзии. Люся сказала:
- Так это, значит, КГБ нарушал законность у здания суда! Там они себя не афишировали!
Один из сидевших за столом попытался овладеть инициативой:
- Почему вы так враждебны к советской власти - она ведь все вам дала: образование, интересную работу?
Люся:
- Я не за так получала все, что имею, не в качестве подарка - воевала, почти потеряла зрение, работала круглые сутки.
Гебист сказал:
- Вы говорите неправду. Это все от вашей озлобленности. Вот вы всюду говорите, что ваш отец расстрелян. А он не расстрелян.
Неясно, говорил ли он чистую ложь или что-то знал - в этом и состоял, вероятно, психологический расчет - запутать, смутить, сбить с толку, вызвать на разговор. Люся промолчала (хотя внутренне была потрясена). Гебист сказал:
- Мы доложим о вашем деле на комиссии горкома.
Люся ответила:
- До свидания.
И вышла, оставив партбилет и заявление лежащими на столе. Никто никогда не извещал Люсю о дальнейшем ходе этого дела, а она не пыталась навести справки. По Уставу исключает из партии только первичная партийная организация на общем собрании, обычно - в присутствии исключаемого, а райком КПСС утверждает это исключение. Исключенный имеет еще право обжаловать решение об исключении в комиссии партийного контроля. Но Люсино дело вряд ли обсуждалось в медучилище. Так или иначе, но фактически она с партией окончательно порвала, и, как они нарушают свой устав, ее уже не касается.
Описанные в этой главе события в своей совокупности ознаменовали наш переход в некое "новое состояние". В полной мере это проявилось в следующем, 1973 году.
Свободное копирование
