Москва, 5 октября 1860. Два раза был я у Ермолова. Ум и память еще очень свежи, но иногда говорит как-то с трудом, тяжело и невнятно. Разговор зашел об умении выбирать людей и о том, как редко это умение встречается в правителях...
При Павле, когда Ермолов служил в Петербурге по артиллерии, он неизвестно за что был сослан в Калугу. Через несколько времени объявлено ему высочайшее прощение. Он возвращается в Петербург. Спустя две недели сажают его в крепость в казематы -- также не сказавши ему ни слова о причине и поводах к заключению его. Просидел он там два месяца -- и сослан на жительство в Кострому, где нашел сосланного Платова.
Говорили о смерти Хомякова. "Очень жаль его, большая потеря, да нельзя не пожалеть и о семействе его", -- тут кто-то сказал. "Нет, -- продолжал Ермолов, -- что же, он семейству оставил хорошее состояние, а нельзя не пожалеть о ***, который без него остался при собственных средствах своих, то есть дурак дураком".
* * *
После причащения Бажанов спросил императрицу Александру Федоровну, простила ли она всем, против которых имела она злопамятство. Она призадумалась и отвечала: "Нет". Духовник увещевал ее держаться христианского правила.
"Если так, -- сказала она, -- прощаю австрийскому императору все зло, которое он сделал покойному императору и нам".
Это повторение того, что было при кончине Николая Павловича. Когда сама императрица спросила его, не осталось ли на душе его озлобления против кого-нибудь, он отвечал: "Нет, прощаю и австрийскому императору, который так жестоко переворачивал нож в ране, им нанесенной мне, и готов молиться за него и за султана", -- последнее слово проговорил он улыбаясь. (Рассказано мне Блудовым, который слышал это от императрицы Александры Федоровны.)
Свободное копирование
