8/XII
Репетиция первого акта.
Не получилась у меня вторая часть монолога. Продолжение иронической интонации Войницкого — как начало монолога — вышло, а дальше, когда надо «от себя», сбилось.
Бирман отметила, что хорошо начало и хорошо, что нет монолога, но сочла ненужной ироничность, так как Лешему дорога его мечта.
Вообще она много говорит, как играли, репетировали мхатовцы. Интересно, но сбивчиво и, главное, опасно. Ведь это делали они, а мы должны думать своими головами…
Бирман говорит, что Лешего не надо давать таким жизнерадостным, что и у него, как и у всех, своя червоточина и свои болячки, и не живет он легко.
Чехов говорил Суворину[1], что своего Лешего он ему не отдаст. Мне помнится, что у Чехова нет прообраза Лешего, из которого вырос Астров. Не развил Лешего, не повторил его, а дал другой, но родной ему образ. Так что Лешего уже по одному этому, не причислишь к «серым» людям, живущим «скучно».
А первый акт нужно играть светлее еще и потому, что это — первый, что события еще только нагнетаются, что еще не подведена черта, после которой отношения взорвутся.
И вообще не надо подходить с готовыми канонами, как бы хороши и даже верны они ни были.
Я сказал, что, кажется, нужно перестать сомневаться в правильности пути, перестать работать «от головы». Все мы многоопытные артисты и можем много и интересно говорить, но мы мало пробуем. Тогда как наше дело — отстаивать свою точку зрения не теоретически, а показывать ее на деле, то есть в своем искусстве.
В старом театре существовал термин «считки» по ролям. В наше время это стало «читкой» по ролям. Разница в том, что актеры работали над ролями дома, фантазировали, решали и выносили на репетицию-считку готовые решения, которые надо было притереть одно к другому. По условиям работы мы сейчас тоже «надомники» с той разницей, что, привыкнув получать на репетиции определенные результаты как плод договоренности, общего фантазирования, прочитав сцену раз, удивляемся, что результата сейчас же нет. И вновь начинаем говорить, сомневаться, спорить… Все хорошо, кроме одного: мы не «считываемся», не имея времени и условий на сыгранность.
Вот, работая над ролью, я слышал, что Леший может улыбаться и даже смеяться на слова Жоржа, когда он негодует на Лешего за его теорию. А реагирую и чувствую, что лгу. Не влезает мой смех. Надуман. А потом вспомнил, что я решал не только свою задачу, но и слышал, как мне говорит мною воображаемый Жорж. Что, конечно, отличается от Жоржа — Плятта. Мой не такой злой еще, мой великолепно пародирует Лешего, и это давало мне право насладиться талантом Жоржа и смеяться не над своей идеей, а над тем, как ловко Жорж это делает. Вот и все. Надо «считать» роли.
Вот вы, Серафима Германовна, говорите, что Леший, как каждый интеллигент прошлого, не остановится на фразе: «Зачем я не живописец?». И если обратит внимание на красоту картины, то не подаст знака. Не знаю… Во-первых, можно, конечно, сказать ее шаблонно, как «достойно кисти Айвазовского», во-вторых, мне кажется, что Леший действительно художник и замирает от восторга и в этом его непосредственность и прелесть и… необходительность, отличающая его от других интеллигентов, и если хотите — привлекательность, благодаря которой он замечен. И, наконец, ведь он — славянин, а не англосакс.
Он сам, как та березка, о которой говорит: «и качается, и зеленеет, и ветви ее треплет ветер». Он не похож на остальных, даже не похож на Астрова, по-моему. Астрова — Станиславского я никак не могу посадить верхом на лошадь, а Леший… еще вообразит, что он состязается с ветром, радуется, что вышел победителем.
Свободное копирование
