13/V
На встрече с актерами [Донецка][1].
— Как вы умудряетесь создать такое впечатление, от которого нет возможности отделаться сутками?
— Мне трудно ответить на этот вопрос. Я не стараюсь создавать впечатление, не умудряюсь. Я просто очень люблю Лермонтова, мне кажется, понимаю то, что он так искусно зашифровал в своих произведениях от дикой цензуры, то, чем жил…
Я давно увлекаюсь Лермонтовым. Еще в последних классах реального училища я читал наизусть «Демона», а в Ростове-на-Дону к юбилею Лермонтова читал в спектакле, посвященном этому поэту, — целое отделение в 55 минут, читал в первый раз со сцены этого громадного театра «Демона» […]
Наши искусствоведы, литературоведы по традиции в «Демоне» видят «нечто мистическое»…
Я вижу в Демоне образ по силе, могуществу, способный вместить весь гнев его автора […]
Примерно то же происходит и с Арбениным.
Фильм обошел всю страну, весь мир[2]. Мы уже давно играем спектакль, и я замечаю, что какая бы аудитория ни была передо мною, хотя бы и неискушенная, которой чужды философские темы, как чужды общество, все те люди, о которых пьеса говорит, тем не менее аудитория всегда остается во власти произведения.
Надо сказать, что пьеса никогда не пользовалась раньше успехом, кроме того решения, которое предложил Александринский театр, вернее, Мейерхольд.
Что же волнует нас в произведении? Не игроки ли? Да какое, в конце концов, всем нам дело до этих людей? Были, жили… и отбыли в вечность. Ну и бог с ними…
Мне однажды было предложено сняться в фильме в роли Николая I. Я отказался. Мне казалось, что роль выписана недостаточно зло. Дело в том, что если я кого-либо ненавижу в жизни, то, пожалуй, сильнее всего ненавижу именно Николая I. Это он обескровил мысль русскую, русскую литературу, поэзию. Это он убил ряд гениальных умов, с Пушкина начиная и кончая Лермонтовым, сумевшим к 26 годам оставить такое изумительное, неповторимое наследие.
Эта моя ненависть к эпохе, эта моя любовь к поэту, очевидно, и делают моего Арбенина не только и не столько игроком, до которого мне нет дела, сколько безмерно одаренным человеком, затравленным обществом, отдавшим свой незаурядный талант, не сумев его употребить на полезное, пустяку картам. Чтобы хотя бы через это завоевать преимущество перед обществом, которое он ненавидит, которое презирает.
Очевидно, эта моя ненависть к «душителям» разделяется современной аудиторией, которая за картами, убийством умеет увидеть взволнованную, трепетную мысль автора.
И действительно, в пьесе нет ничего, что бы будоражило периферийный интерес, даже тот яд, который дают Нине, занимает далеко не первое и не главное место.
Что же держит внимание?
Трепетные души, загнанные в тупик, смятые, изуродованные, но не смирившиеся, бунтующие, выражающие собою ту самую русскую непримиримость, гуманистичность, которые давно отвели русской литературе почетное признание во всем мире.
— Вы не сказали еще одного. Почему до вас никто не сыграл Арбенина? Не хватало таланта?
— Это неверно. Талантами полна земля. Играют сейчас много. Сейчас вся Россия стала играть «Маскарад».
— И все играют «под вас»!
— Это значит, не хватает воли трактовать по-своему, не хватает упорства расшифровать материал и дать его своими средствами.
Свободное копирование
