Раздумывая после этих споров наедине над медицинским прошлым России, я говорил себе порой: "Да, медицинским сословием, если можно так его назвать, старая Россия действительно могла гордиться. Средний уровень врачей был у нас не ниже, чем на Западе, а в некоторых отношениях мы обогнали его, например, я хорошо помню, что первый институт усовершенствования врачей был организован в России, в дореволюционном Петербурге, первая пастеровская станция была открыта в Париже самим Пастером, а вторая у нас, в Одессе. В парадном зале пастеровского института я не без удивления увидел два бюста главных жертвователей на создание этого международного учреждения. В богатой Франции не нашлось нужных средств на поддержание дела Пастера, главными жертвователями были царь Александр III и бразильский император Дон Педро. Конечно, тот и другой жертвовали государственные средства, но этого не сделали другие главы государств, которые тоже могли поддержать пастеровский институт".
Самое же главное, чем, на мой взгляд, может в медицинском отношении гордиться дореволюционная Россия, это высокий моральный уровень наших врачей. Долгие годы прожив на Западе, я немало слышал в той же Чехословакии о существовании врачей-спекулянтов, врачей-мошенников, которые лечат от сифилиса заведомо здоровых людей, здоровых, но перепуганных. В России, если подобные случаи и бывали, то редко. Качество российских врачей было превосходное, а вот количество совершенно недостаточное, и Советский Союз в этом отношении быстро добился огромных результатов.
Оба иностранных участника наших споров и разговоров: и немец, и поляк - всецело одобряли мое намерение после освобождения заняться лабораторным делом. Они считали, что к биологической научной работе меня вряд ли допустят, так как мои теоретические взгляды вряд ли окажутся здесь приемлемыми, а образованный, хорошо подготовленный лаборант, вероятно, без труда найдет себе применение.
Наши расчеты оказались правильными. Место лаборанта с окладом фельдшера, а вскоре и врача-лаборанта я получил сразу же после освобождения, а потом еще целых десять лет добывал себе средства к существованию именно этим делом. Я даже полюбил его. Потом еще шестнадцать лет состоял научным сотрудником института клинической и экспериментальной хирургии в Праге. В общем, четверть века моей жизни были связаны с медициной, а начало всей этой моей, громко говоря, карьере медработника положил именно врач-власовец.
Читателей может интересовать дальнейшая судьба этого все же незаурядного человека. Она была очень печальной. К моему огорчению, его жизнь прервалась через какой-нибудь месяц после моего освобождения. Я получил из лагеря письмо, в котором мне сообщали, что врач, о котором идет речь, только что погиб. Его убил ударом ножа в грудь его помощник, фельдшер. Причина убийства так и осталась неизвестной. Может быть, это был просто приступ внезапного сумасшествия фельдшера, но, кажется, никакого сумасшествия не было. Фельдшер был из числа тех, кому рисковать было нечем. Двадцатипятилетний срок по 54 статье, смертная казнь как высшая мера наказания в это время, как я уже говорил, была отменена, и он, следовательно, ничем не рисковал.
Свободное копирование
