Возвращение - 98

В лагерной лаборатории мне пришлось постепенно ознакомиться с исследованием желудочного сока, мокроты и кала на яйца глист.

После месяца учебы заведующая сказала мне, что теперь я могу самостоятельно работать по всем направлениям, а в случае нужды она мне поможет. Итак, я приобрел новую специальность, в которой впоследствии, за десять лет работы, значительно усовершенствовался. Жалею, что во время моих лабораторных лет я не вел записок и не изготовил копий некоторых интересных, на мой взгляд, для науки анализов. Я мог бы тогда написать отдельную книгу "Записки лаборанта". Думаю только, что такая книга, пожалуй, создала бы мне известное количество врагов, а создавать таковых я, как человек много переживший и поневоле осторожный, избегаю.

Во второй половине ноября наступила жестокая сибирская зима. Боялся я ее прихода, порядком боялся. Не люблю холода, не люблю зимы. Очень не люблю. Только в раннем детстве, когда мы жили в Малой Вишере, одно время я полюбил мороз, зиму, снег. Любовался узорами, которыми мороз расписал окна нашего дома. Любил вечерние прогулки с мамой в лунные ночи, когда снег блестел на полянах нашего большого околодомашнего сада. Любил лепить снежных баб в более мягкую погоду, а особенно любил снежную крепость, которую мальчишки построили во дворе нашего дома. Там происходили организованные  снежные сражения. В это время шла англо-бурская война, и вот однажды, я помню, крепость защищали мальчишки, изображавшие англичан, а с криками вполне русскими "Ура!" ее штурмовали их противники, изображавшие буров. Мои мальчишеские симпатии целиком были на стороне буров, защищавших свою свободу. Так по крайней мере об этом говорилось в газетах, а военные сообщения, которые папа читал вслух матери, пока у нее одно время были не в порядке глаза, мне разрешалось слушать, и я звонко радовался успехам буров. Да, тогда я любил зиму, и ничего не имел против мороза, и горько плакал, когда в большие морозы меня не выпускали во двор. Но когда, наступила весна, я, наоборот, помогал теплу одолеть зиму и разрушить лед, покрывавший землю. Детской своей, но острой лопаткой пытался скалывать ледяные кромки.

Когда мы переехали в Каменск-Подольск, моя любовь к зиме и снегу совершенно прошла. Я стал увлекаться собиранием насекомых, а какие же насекомые зимой? Никаких. И я горячо, радостно встречал раннюю весну, которая в Каменце наступала уже в феврале. Из более поздних времен у меня осталась в памяти фантастически красивая зима в заснеженном карпатском лесу, где я во время войны провел зиму 16-17 года. А здешняя суровейшая зима не радовала меня совсем. Но, надо сказать, подготовили нас к ней хорошо. Одели основательно. Ватные штаны и куртки, теплые бушлаты, шапки-ушанки, отличные валенки, хорошие рукавицы - совсем неплохо одевали сибир-ских заключенных. Что правда, то правда. Но если бы не необходимость, я, кроме обязательных переходов из барака в лабораторию и в столовую, наверное, носа не показывал бы на улицу. Но Николай Николаевич, импозантный врач, сидевший по уголовному делу, почувствовал, видимо, ко мне некоторую симпатию и упорно меня выводил на прогулки даже в самые жестокие морозы. Они у нас временами достигали пятидесяти градусов - страшно сказать, страшно вспомнить, но в действительности было не так страшно, потому что сибирский мороз совершенно сухой. И вот Николай Николаевич водил меня по лагерным дорожкам, уговаривая не бояться мороза и помнить, что, сидя взаперти в бараке, легко можно заполучить туберкулез. В лагере стеклозавода зимой мороз был небольшой, градусов десять, и мне пришлось однажды увидеть достойную сожаления сцену. Я помогал дежурному фельдшеру при осмотре женщин. Одна из них, девушка лет двадцати, вошла в нашу комнату, сняла ватную куртку, сняла рабочее платье и оказалась совершенно голой. И чулок на ней не было. Фельдшер спросил:

- Как же ты так? А белье где?

- Да с голодухи продала, проела.

Пайка бедняге не хватало. Фельдшер все-таки наставительно сказал:

- Нельзя же так, простудишься.

- Да нет, товарищ фельдшер, я всю жизнь так, белье не носила.

Здесь, в Сибири, такое отношение к одежде невозможно. И мужчины, и женщины - все одинаково запакованы в свои теплые куртки, штаны, бушлаты, и у всех на ногах валенки. Но каково же было мое изумление, когда однажды на дорожке из барака в столовую я увидел нечто прямо невероятное: во весь опор по дорожке мчится практически голый парень. На нем, правда, была короткая изодранная стежонка, которая не закрывает живота, изорванные башмаки, но даже шапки на голове нет. В руках у него котелки. Спрашиваю первого встречного:

- Что это такое?

А тот, махнув рукой, спокойно отвечает:

- Да это Индия.

Ничего не понимаю. Во-первых, парень самый обыкновенный русак, а не индус, во-вторых, индусы, насколько я знаю, кроме только секты неприкасаемых на юге страны, никогда голыми на людях не показываются. А это что же? Вскоре узнал. Оказывается, это блатной особой группы, которой начальством заботливо отведен целый барак. Для того чтобы их не выгнали работать, они все полученное обмундирование продают и сидят в бараке нагими. Возьми их! Опять мелькнула мысль: "Ну, немцы бы справились в два счета!" У нас справиться не могут, и вот имеется целая такая группа - "индусы". Когда тепло, ходят по лагерю совершенно голые, а в холод сидят в бараке.

Узнал я, и притом из совершенно верного источника, от медработника, о вещи, еще гораздо более противной, чем беганье нагишом по сорокаградусному морозу. Некоторые блатные, не желающие работать, имитируют туберкулез, и имитируют его так, что медработникам придраться трудно. Никаких признаков туберкулеза у большинства нет, а при анализе в мокроте в изобилии оказываются палочки Коха. Чужие палочки. Представьте себе: эти безумцы покупают у тяжелых туберкулезных больных их переполненную палочками мокроту, перед явкой в лабораторию забирают ее в рот, и - готово - они туберкулезники.