В один из лежачих тюремных дней в камеру вошел офицер охраны со списком и прочел несколько фамилий, в том числе и мою. Это было начало дальнейшего путешествия. Оно было долгим. Из Харькова до места сибирского заключения нас везли с перерывами более месяца. По временам высаживали, направляли в очередную переполненную пересыльную тюрьму. А затем повторялось примерно то же самое. Только на улице становилось все холоднее и холоднее. Был уже октябрь месяц.
В памяти остались только отдельные моменты, достойные рассказа.
Начну с Куйбышева, бывшей Самары, куда нас привезли в конце сентября. С этим губернским городом у меня не связано никаких воспоминаний, кроме того, что недалеко от него находилось имение сестры моей бабушки по отцу, Марии Алексеевны Марковой. Она окончила Екатерининский институт благородных девиц в Петербурге и постоянно жила в столице. В помещичьем хозяйстве не понимала решительно ничего и всецело доверилась управляющему из местных крестьян, который аккуратно присылал ей изрядные суммы денег. Дама эта была вполне довольна управляющим и время от времени наезжала все же в свое поместье, где был довольно большой лес. В девяносто девятом дочь этой дамы, кузина моего отца, Сонечка, вышла замуж за тамошнего помещика, молодого человека, лесовода по специальности, очень любившего свое дело. Молодой хозяин доставшегося ему в приданое имения, приняв доклад управляющего, отправился осматривать обширный сосновый лес. Вернувшись оттуда, вызвал управляющего и дал ему увесистую пощечину. Сказал при этом, что, если тот чувствует себя оскорбленным, пусть обращается в суд. Управляющий предпочел дело об оскорблении действием не возбуждать, получил расчет и навсегда уехал из Самарской губернии.
Что же произошло? Оказалось, что в течение многих лет управляющий бессовестно обкрадывал свою помещицу. Зная, что в хозяйстве она не понимает и только любит иногда прокатиться в коляске по главной дороге, идущей через лес, он по обеим сторонам дороги оставил несколько рядов густых деревьев, чтобы барыня могла на них полюбоваться, а все остальное целыми десятинами вырубал, однако, надо сказать, делился доходами с хозяйкой.
Господин Рычков, так звали мужа Сонечки, энергично принялся за дело. Вырубленные участки он стал восстанавливать, а оставшееся умело эксплуатировал. Сельские угодья он тоже быстро привел в порядок, и имение начало давать солидный доход. Сонечка Рычкова постоянно жила в усадьбе и только по временам наезжала в столицу. Первая революция 1905-1907 годов прошла для нее благополучно, а во вторую, в семнадцатом году, она потеряла мужа. Крестьяне его убили, а усадьбу сожгли. Обычная история того времени.
Наши квартиры в Каменец-Подольске отец, к моему огорчению, менял довольно часто, а я перемен не любил. В этих квартирах в гостиной неизменно висела довольно хорошая любительская фотография, сделанная еще в конце девяностых годов. Пикник в имении бабушкиной сестры. Мой отец в то лето гостил у нее. Сосновый лес, папа, совсем еще молодой человек, студент, но не в тужурке форменной, а в штатском сером костюме, сидит на траве. Хорошо помню, что у него стоячий белый, очевидно, крахмальный воротничок. Хозяйка имения, не старая еще женщина, стоит с корзинкой яблок в руке. На ней длинное платье со шлейфом и под туго обтянутым корсажем угадывается твердый корсет. Другие дамы, изображенные на этой фотографии, одеты так же. Умели в то время одеваться, но дать телу в теплое время подышать совершенно не умели. Папа мой, привыкший к климату Петербурга и Польши, где он вырос, рассказывал мне впоследствии, что в Самарской губернии было невыносимо жарко, до сорока градусов в тени. А платья у дам оставались прежними, городскими.
Вернусь, однако, из Самарского имения папиной тетки в Куйбышев, где нас выгрузили из поезда, но перед отправлением в тюрьму почему-то почти целый день продержали на берегу Волги. Охранники с автоматами наготове стояли вокруг маленького луга, на который нас привели, но ходить по нему можно было свободно. Нам дали возможность размять ноги, в чем мы очень нуждались. Я разговорился с заведующим хлебопекарней, который привез свои аккуратные небольшие буханки прямо сюда же, на луг. Утром, еще в поезде, нам подали по кружке чая и по ломтю такого же хлеба, который оказался очень хорошим. В разговоре с заведующим хлебопекарней я похвалил качество его продукции, и, видимо, это ему понравилось. Такой вот любезный заключенный, умеет оценить его заслуги. Человек этот весьма охотно отвечал на мои не совсем невинные вопросы. Я его спросил, сколько же он выпекает буханок каждый день, и, когда он мне назвал цифру, задал другой вопрос:
- В прошлом году вы, наверное, тоже очень много напекли?
Он назвал весьма большую цифру, она почти совпала с той, которую я получил, помножив в уме дневную продукцию на триста шестьдесят пять. Таким образом, я установил с большой точностью, что за 1948 год через Самару провезли на восток примерно миллион заключенных. Для чего нужна была мне эта цифра? Не подумайте дурного. Только для себя. Мне было интересно проверить, правду ли рассказывали заключенные, что за год в Сибирь было отправлено три миллиона за-ключенных. Это оказалось вздором. Всего-навсего миллион.
Свободное копирование
