Пока заключенные женщины не были вывезены из лагеря, что произошло во второй половине сорок восьмого года, в одном из корпусов почти каждую субботу устраивались танцевальные вечера, на которых могли бывать все заключенные. Мало того, пока оперуполномоченный этого не запретил, из поселка приходили потанцевать с заключенными родственницы офицеров охраны и других вольнонаемных работников лагеря. Жены офицеров от этого воздерживались, но их сестры, тетки, кузины являлись в лагерь нередко. Совершенно посторонним мужчинам и женщинам вход туда был, конечно, за-крыт. В Праге я в свои пятьдесят лет танцевал охотно, но здесь бы это было неприлично. Все же на одном совсем особом вечере я побывал. Он был устроен для отличников и отличниц производства, в числе которых числился и заключенный Раевский. Вечер этот прошел очень дружно и весело. Нас накормили хорошим ужином. Мне запомнилась отлично приготовленная рыба. Водки, конечно, не было. Затем начались танцы. В данном случае потанцевать было не грех. Вернувшись в свою комнату, я перебирал в памяти дам, с которыми танцевал. В их числе была партнерша, отлично танцевавшая танго, она отбывала наказание за профессиональную проституцию.
Танцуя с ней, я невольно вспомнил, как в Праге иногда танцевал с очень милой барышней - принцессой Турн-и-Таксис. Танцевал также, правда, только однажды на большом балу с супругой Министра просвещения, чудесной чешкой, драматической артисткой. Титулованных дам и барышень среди моих партнерш было много - и русских, и иностранок.
Читатели XXI века, наверное, не знают о том, что в исправительно-трудовых лагерях заключенные порой могли потанцевать. О местах заключения принято писать только дурное, а я, бывший заключенный, с этим не считаюсь. Рассказываю то, что было, и уверен в том, что танцевальные вечера были не только в нашем лагере, иначе наш начальник не отваживался бы их устраивать.
Прибавлю нечто мрачное, чтобы не создалось впечатление, будто автор рисует некую идиллию. Случаи алиментарной дистрофии со смертельным исходом в нашем лагере редко, но все же бывали. Помню, мы вскрывали труп одной немолодой уже венгерки. Труп совершено усохший на вид. Стоявший рядом со мной заключенный врач-поляк, приват-доцент Варшавского университета спросил меня по-французски:
- Скажите, от чего умерла эта женщина? У нас в Европе такая болезнь неизвестна.
Я объяснил этому врачу, что следовало, и прибавил:
- Насчет того, что в Европе эта болезнь неизвестна, скажу: вряд ли. Думаю, что в гитлеровских лагерях она очень известна.
Каким образом этот иностранный врач оказался в нашем лагере, этого я объяснить не могу, не пытался выяснить.
Он мелькнул у нас в лагере стеклозавода, как метеор. Пробыл здесь всего две-три недели. Если не ошибаюсь, его совершенно освободили и отправили на родину.
Много печальнее была судьба другого доцента, тоже поляка, филолога, специалиста по Шекспиру, с которым я познакомился в предыдущем Энском лагере. К большому пальцу ноги его трупа я прикрепил очередную бирку. Узнать, в чем провинился перед Советским Союзом польский шекспиролог, мне так и не удалось.
Свободное копирование
