Я уже упомянул о том, что в лагере помимо всего прочего я принялся сочинять роман. Не только принялся, но почти до конца сочинил его первую часть. До сих пор я не обнародовал ни одного беллетристического произведения, кроме небольшого отрывка "Новороссийск", в котором я описал катастрофу Добровольческой армии 14 марта 1920 года. Отрывок был напечатан в студенческом журнале, издававшемся в Праге. Больше я ничего не только не напечатал, но и не сочинил, несмотря на то, что была полная возможность. И вот сейчас в лагерной обстановке я пытался сочинить роман, который был задуман как большое трехтомное произведение. В нем не должно было пахнуть политикой. Я на ней обжегся, и она мне надоела. Я принялся сочинять роман приключений "Остров Бугенвиль". Есть такой остров в Тихом океане, самый большой в группе Соломоновых островов, расположенных к востоку от Новой Гвинеи. Очень, очень далеко от России и от нашей жизни. Она мне тоже надоела.
Начал я обдумывать этот роман давно, еще летом тридцать седьмого года. Я тогда отдыхал в уютном русском пансионе на севере Чехии. Его организовала бывшая московская барыня, немка по национальности, но вполне русская по духу. В довоенные времена у богатых людей было модой проводить лето где-нибудь за границей, чаще всего во Франции. Там, на южном берегу, некоторые семьи построили себе небольшие, а иногда и большие виллы. Экономная немка, хотя была богатой женщиной - у мужа ее имелась большая фабрика в Подмосковье - решила купить себе уголок в гораздо более дешевой Австрии. Уголок этот она выбрала в северной Чехии, где купила небольшую усадьбу с двухэтажным комфортабельным домом. После революции этот уголок и оставался ее единственным имуществом. Вдова фабриканта - он погиб в восемнадцатом году - превратила его в пансион по цене, доступной более-менее благополучным эмигрантам. К числу их принадлежал в то время и я. В Германии в это время уже в течение нескольких лет властвовал Гитлер. Настроение чехов было тревожное, но мы, как-то так получилось, думали об опасности войны гораздо меньше, чем хозяева страны. Общество в пансионе составилось интересное, жили мы весело, а я лично почти каждый вечер, уже лежа в постели, обдумывал одну-другую главы будущего романа, но даже плана его не нанес на бумагу. Будущих его героев я уже видел ясно. Это были русские исследователи-энтомологи, которых я и хотел отправить далеко-далеко, в Тихий океан. Пришло мне на мысль, что следует выбрать эпиграф. Им стал любимый мой стих Гумилева "Слышу голос музы дальних странствий..." Очень дальних. Остров Бугенвиль, в то время еще очень мало исследованный, находится почти на противоположной стороне земного шара, примерно за двенадцать тысяч километров от Праги. Героями романа я выбрал людей, главным содержанием жизни которых была не политика, как у многих, даже большинства интеллигентных русских людей того времени, а... бабочки. Да, товарищи, бабочки, эти чудесные летуньи, которым некоторые русские люди, немногие, правда, в том числе и мои будущие герои, посвятили всю свою жизнь. Я создал мысленно такого Владимира Николаевича Северова (не смешивать с Северцевым, такой зоолог действительно существовал). Мой Владимир Николаевич не списан ни с кого, в нем нет черт и моего руководителя Николая Яковлевича Кузнецова, который заведовал, можно сказать, бабочками Российской империи, являясь главой соответствующего отделения Зоологического музея Академии Наук. Повторяю: Владимир Николаевич Северов и его дочь Елена - всецело создание моего воображения. Северов и его дочь, лепитедорологи, говоря научным языком, то есть специалисты по бабочкам, должны были отправиться на остров Бугенвиль в качестве эмигрантов, шел двенадцатый год, с него начинается мой роман. Северов, недавно потерявший любимую жену, по-прежнему занимал вместе с дочерью огромную девятикомнатную квартиру на Литейном проспекте. Елена, по-домашнему Лена, Леночка, была еще гимназистской предпоследнего класса одной привилегированной частной гимназии. Лену в школе считали будущей ученой знаменитостью, но сама скромная девочка себя таковой не считала. Я сказал "девочка" - ей было всего шестнадцать лет, но можно сказать и "барышня". Во всяком случае не девушка, как бы мы сказали теперь. Девушками называли преимущественно прислугу: "Девушка, принесите воды", "Девушка, сходите на почту", "Девушка, сделайте то-то и то-то". Так вот, девочка Северова или, если угодно, барышня Северова, но не иначе.
Свободное копирование
