Памятный день лагерного пушкинского вечера наступил. На нашем обширном дворе было устроено подобие открытой сцены и стол для докладчика. Народу собралось множество, в том числе не только заключенные КР, но и лагерные блатные. Их, как оказалось, привлекала театральная постановка. Несколько слов, весьма толковых, сказал начальник культурно-воспитательной части. Затем слово было предоставлено мне, и я начал свой доклад. Говорил наизусть. Читать по бумажке я не привык и не люблю. Для культурных заключенных доклад представлял несомненный интерес. Я рассказал о своих находках пушкинских материалов в Чехословакии и привел (в переводе, конечно) полный текст письма Пушкина графине Фикельмон, которое мне в свое время сообщил князь Кляри-и-Альдринген. Это было первое публичное оглашение нового пушкинского письма. Я помню его наизусть. В Праге я только однажды прочел это письмо в подлиннике и в переводе в квартире князя Петра Петровича Долгорукого, где присутствовало человек пять, не больше, приглашенных князем гостей. Письмо я подверг подробному анализу. Довольно много говорил я и о самой графине Фикельмон, и о ее супруге, австрийском после в Петербурге Шарле-Луи, и по-немецки Карле-Людвиге, графе Фикельмон, и вот эта-то затянувшаяся часть моего доклада и не понравилась блатным. Они начали прерывать меня криками: "Довольно, довольно, хватит! Постановку! А то времени не будет".
При таком настроении уголовников, а их было большинство, доклад нужно было как можно скорее кончать. Я приготовил еще несколько страниц о значении обнаруженного мною нового письма Пушкина и обширной выписки из дневника графини Фикельмон о дуэли и смерти Пушкина, но все это пришлось выпустить. Доклад был скомкан. Меня наградили аплодисментами, но они были довольно жидкими. Аплодировали КР-заключенные и, вероятно, скорее по обязанности, офицеры охраны и другие работники лагеря, занимавшие первые ряды.
В начале литературной части я продекламировал разрешенное начальством известное послание Пушкина к Чаадаеву "Товарищ, верь". Затем началась очень неплохо разыгранная сцена из "Бориса Годунова". На этот раз дружно аплодировали и блатные. Представление им понравилось. Моя заключительная кантата "Славься, славься" не удалась, хотя была тщательно прорепетирована музыкантом. Виновата была певица, которая уронила листок с текстом, который она не потрудилась вы-учить, и пела что-то невразумительное. В итоге у меня от вечера получилось впечатление неудачи. Но не все интеллигентные слушатели это впечатление разделяли. Вечер в течение нескольких дней оживленно обсуждали. Мария Ивановна Ус попросила у меня полный текст доклада. Сказала при этом:
- Мне вас жалко было, Николай Алексеевич, когда блатные устроили скандал, но вы сами виноваты: разве можно такой серьезный доклад читать нашей публике?
Один интеллигентный заключенный, поляк, бывший русский гимназист, попросил разрешения поговорить со мной наедине. Я, конечно, не отказал.
- Знаете, Раевский, - сказал этот поляк, - мне было интересно слушать, как вы с пафосом призывали к ниспровержению существующего строя, а начальство вам аплодировало.
- Ну, что вы, что вы! Откуда вы это взяли?
- А эти стихи, - бывший гимназист прочел уверенно: "Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!" Что это такое, как не покушение на ниспровержение, и, признайтесь, вы сами так думали, когда декламировали эти стихи?
Что было сказать? Я не признался.
Свободное копирование
