Дальше у меня следует не совсем понятный провал в памяти. Из довольно долгого переезда в Донбасс я не помню почти ничего. Целыми днями лежал на верхних нарах теплушки у забранного колючей проволокой окна и спал, спал, спал. Это не возбранялось. Вероятно, сдали нервы, порядком измотанные во время длинной истории доктора Янды и его друзей. О его дальнейшей судьбе очень долгое время я не знал ничего. Помню, что здоровье у Бориса было отличное, но все-таки выдержал ли он все эти перипетии или не выдержал? Оказалось, что выдержал.
Совсем недавно, году в восьмидесятом, мне попался на глаза толстый медицинский том на русском языке, напечатанный в Софии. Сам я в то время уже не мог ни читать, ни писать, но мне сказали, что там напечатано: "Перевод доктора Бориса Янды". Итак, он жив, вероятно, здоров и не так уже стар. Лет на двадцать пять моложе меня. У меня было большое желание написать Янде через софийское издательство, но я не решился: кто знает, что он думает теперь о советском писателе Николае Раевском, заслуженном деятеле культуры Казахской республики?
Все прошло, исчезло, изменилось
И окуталось туманом небытия...
Это стихи Ольги Крейчевой, когда ей было 16 лет. Когда-то мы в Праге с моим юным другом условились: похоронят меня на Ольшанском кладбище и посадят над могилой вишенку. Оля решила, что это лучше, чем сирень. Сирень прекрасна только дней десять в году, а потом она скучная, пыльная, а вишенка чудесна весной, когда на нее слетаются золотистые пчелы, хороша и летом, когда осыпают ее красные ягоды. Оля похоронена на этом самом кладбище, а я вот отпраздновал свой девяностолетний юбилей и диктую эту безмерно затянувшуюся книгу. Нажимаю кнопку машины времени и снова переношусь в сорок шестой год.
Свободное копирование
