22 января
В городе уже знают об адресе от меня, хотя я собственно никому, кроме государя, его не сообщал. Государь изволил меня благодарить. -- Но этого мало, если моя газетная статья не будет подписана, хотя 20-ю дворянами, и напечатана. По сему, встретив Валуева у Екатерины Михайловны, я счел долгом ему это выразить. Ответ его был неопределенный -- почему считаю себя в праве обратиться прямо к государю. Вел. кн. Константин Николаевич расцеловал меня. "Что у вас в Москве?", спросил он. -- "Ничего, -- отвечал я -- полуграмотные сбили с толку безграмотных, боюсь одного -- кары, которая из дураков сделает мучеников". -- "Этого удовольствия они не дождутся. За что они на меня бесятся?" -- "Вы сами виноваты -- вы принимали живое участие в 19 феврале, этого крепостники не забудут... как не забудет и история".
Говорил с Валуевым и [А. М.] Горчаковым о необходимости вовсе закрыть иностранную ценсуру, сохранив ее лишь для книг русских и польских, печатаемых за границей. "Vous prechez un converti" {Вы проповедуете обращенному.}, отвечал Горчаков. Я рассказал, каким образом лишь посредством запрещенных книг, сосредоточенных в Публичной библиотеке, я с Корфом дали возможность открыть, что "Testament du Pierre le Grand", был сочинен в 1811 году Lenoir'om [Lesur], агентом полицейским Наполеона. Я указал нa "Histoire de Pologne" Ходзько, постоянно у нас запрещавшейся и достигшей до издания а 10 centimes, где так переиначена вся русская история, что Минин и Пожарский представляются бунтовщиками против законного их царя Владислава, и Сигизмунда. Завтра это дело решится.
Свободное копирование
