Последние дни в России - 3

Прибыв на вокзал в Торнео, мы оценили, насколько теп­лым и удобным оказался наш поезд, поскольку снаружи была темная ночь и термометр показывал тридцать три градуса ниже нуля, так что было почти невозможно дышать. Войдя в здание вокзала, мы увидели солдат, сидевших за низкой стой­кой, на которую нужно было ставить багаж для досмотра. Они выглядели усталыми, сонными и вяло перебрасывались репликами друг с другом. Мы шли впереди толпы. Среди сол­дат мое внимание сразу же привлекло одно сонное, добродуш­ное лицо. Я сказала Кантакузину: «Пойдем к этому», и мы тотчас же подхватили свой багаж и положили на стойку пе­ред ним. Он открыл сундучок Елены и, не найдя там ничего интересного, отставил. Думаю, он счел нас бедными и, по-видимому, решил, что у нас нет ничего достойного конфис­кации. Мы сами имели такой жалкий вид. Тем не менее он открыл один из моих чемоданов и небрежно пощупал голу­бой саржевый костюм. Глядя на него с равнодушием, он не догадывался, что под его руками в высоком жестком ворот­ничке спрятаны 5 тысяч рублей. Остальные чемоданы ока­зались для него еще менее интересными, хотя он и вытащил из чемодана Кантакузина расписание движения поездов по России, сказав, что если он желает взять его с собой за гра­ницу, то должен пойти с ним к цензору. Мы предложили ему взять расписание себе в подарок, поскольку нам оно боль­ше не было нужно. Мы объяснили, что покидаем Россию.

В одном из моих чемоданов солдат обнаружил несколько конвертов с листами белой писчей бумаги, он открывал каж­дый из них, смотрел на свет, чтобы проверить, не написано ли что-нибудь на них. Затем он схватил лист черной папи­росной бумаги, которым Елена прикрыла мой халат. Его он тоже с большим интересом рассматривал на свет, но, когда я предложила ему оставить его себе, он, хмыкнув, положил его назад. Мы сохраняли абсолютное терпение и нахвалива­ли его, говоря, как хорошо он все тщательно осматривает. Мы с готовностью продолжали открывать свои чемоданы и разворачивать свертки пледов до тех пор, пока парень не сказал «достаточно». Тогда со своей самой доброжелательной улыбкой, показав на наши сундуки, я спросила, когда долж­на буду их открыть. «В этом нет необходимости, — доволь­но дружелюбно ответил он. — У вас явно нет ничего важ­ного или запрещенного. Вас трое, и у вас всего лишь четыре сундука». Но я-то знала, что лежит в моих сундуках (а там были драгоценности, меха, кружева, одежда, а также день­ги и пять старинных ценных картин, написанных маслом, наше наследство, которые я рискнула прихватить с собой, скатав их в рулоны и положив на дно сундука), и это тяж­ким грузом лежало у меня на сердце, к тому же примеши­вался ужас перед этими головорезами и страх, что они мо­гут арестовать Кантакузина. Теперь, когда мы благополуч­но прошли испытания таможней, я вздохнула немного сво­боднее.

Как раз в этот момент кто-то заговорил с нами сзади самым сердечным тоном, обращаясь к мужу с титулом, что было немного рискованно при подобных обстоятельствах.

— О, князь, это действительно вы. Чем могу помочь? Ваши паспорта попали ко мне в руки, и я чрезвычайно рад этому. Не представите ли меня своей супруге?

Мы обернулись, и Кантакузин узнал молодого офицера, которого знал по фронту. Под огнем у них сложились теп­лые отношения, и теперь муж был рад увидеть снова этого славного молодого человека. Он представил его мне, и вско­ре мы непринужденно болтали, словно в прежние време­на, мы сообщили ему новости о Петрограде, а он сказал нам, что уже просмотрел и проштамповал наши паспорта, и добавил: «Теперь, если вы закончили с этими товарища­ми, можете заполнить денежные декларации, а затем прой­ти в ресторан и поужинать, пока допрашивают остальных путешественников». Он проводил нас, и мы предъявили разрешенные деньги и написали в декларации, что не име­ем золотых монет, ни русских, ни иностранных. Затем мы прошли в столовую и заказали горячий ужин.

Я ощущала волчий аппетит после долгой поездки в поез­де и крайнего напряжения последних часов. Офицер, кото­рого мы пригласили к нам присоединиться, вскоре пришел и привел с собой коллегу, который также был знаком с Кантакузиным на фронте, и вскоре мы весело ели и болтали. Я заметила, что сидевшая за соседним столиком группа из пяти моряков прислушивается к нашему разговору с чрез­вычайным вниманием и зловещим выражением на лицах. Один из них развернулся и сидел, почти касаясь стула Кан­такузина, чтобы лучше слышать, что тот говорит о полити­ческом положении и условиях на юге. Я подала знак, муж тотчас же понял и изменил тему разговора, и интерес слу­шателя угас.

Я испытывала торжество по поводу нашего успешного прохождения таможни. Я всегда гордилась тем, что никог­да ни через одну границу не провозила никакой контрабан­ды, но теперь перед лицом большевистского правительства делала это без малейших угрызений совести. Я понесла до­статочно большой ущерб за последние годы, чтобы уравно­весить сегодняшние долги. К тому же мы не взяли с собой ничего из наследства Кантакузина, оно было конфискова­но, сожжено — в общем, полностью потеряно.