Вернулся муж, и мы пообедали. Мне было очень приятно, когда он сказал, что в критической ситуации мои нервы оказались ничуть не хуже, если даже не лучше, чем его. Мы посмеялись по поводу моей птички Фаберже, которая снова принесла нам удачу. Мы провели короткий спокойный вечер в своей комнате и, усталые, проспали до утра. Давидка и Елена опять принесли из дома кофе и горячие хлебцы. Они рассказали, что предыдущим вечером на Банковой было много волнений. Долго и яростно стреляли, и все домочадцы укрылись в черном коридоре, где провели большую часть вечера, поскольку там не было окон, и они чувствовали себя в безопасности.
Кантакузин пошел за удостоверением об увольнении, которое ему обещали выдать днем в штаб-квартире дивизии, а я отправилась по магазинам, обнаружила, что магазины и банки открыты, и, как и тогда в июле в Петрограде, у меня создалось впечатление об удивительном интеллекте России, живущей по принципу, кто старое помянет, тому глаз вон. Если бы не разбитые окна и поврежденные здания, если бы не гражданская одежда мужа, то я подумала бы, что события последних тридцати шести часов мне просто приснились. В полдень Кантакузин, не принадлежавший больше к русской армии и выправивший документы, отвел меня назад домой, и мы удивили своих гостей, явившись как раз к обеду. Куракин и Тео сказали, что завидуют нашей полной свободе. Теперь никому не позволялось выходить в отставку, что касается Кантакузина, не было бы счастья, да несчастье (его рана) помогло. Тогда мы решили как можно скорее, если позволят обстоятельства, в следующую субботу выехать на юг и взять с собой госпожу Иванову, а затем по возможности поскорее выбраться за границу. Мы понимали, что наконец пришло время присоединиться к нашим детям, и благодарили небеса за то, что они находились в безопасности и им не пришлось пройти через то, через что прошли мы или нам еще предстояло пройти.
Свободное копирование
