Корнилов и Керенский - 6

Пессимизм во всех своих оттенках проявлялся в россий­ском обществе. Были и такие, кто по-прежнему верил, что мы можем выдержать революцию, и в конце концов знать и крестьянство придут к взаимопониманию, и станет воз­можным в какой-то мере восстановить прежнюю жизнь. Другие ждали военного диктатора, который возникнет, как Наполеон во Франции. Были и такие, кто полагал (и я при­надлежала к их числу), что должно наступить царство тер­рора, и возникнет Россия сильная и могучая, но с совер­шенно новыми идеалами и мечтами, возможно столь же привлекательными, как и прежние, или даже лучше, если человек обладал достаточно широкими взглядами, чтобы принять их и втиснуть свою жизнь в новую рамку.

Каждый был испуган, и не без оснований. Но были и ве­ликолепные примеры мужества и благородства перед лицом опасности. К их числу относилась и старая княгиня Паскевич (Княгиня Ирина Ивановна Паскевичбыла вдовой графа Федора Ивановича Паскевича-Эриванского, князя Варшавского (ум. 1903), сына Ивана Федоровича, выдающейся личности в военном деле первой половины XIX века.). Я случайно узнала, что она в городе, и отправилась на­вестить ее, между нами издавна существовали теплые взаи­моотношения, с моей стороны основанные на исполненном благодарности восхищении, возникшем за долгие годы обще­ния. Ее называли «тетушкой всего общества», так много людей было с ней связано. Ее всегда окружало много наро­ду, хотя она была восьмидесятилетней бездетной вдовой и почти слепой. Ее большой дворец стоял на набережной, и я увидела, что тротуар перед ним весь испещрен выбоинами, а само здание забаррикадировано, словно готовое к осаде. Когда я позвонила, засовы тотчас же отодвинулись, и меня впустил мой старый знакомый привратник, приветствовавший меня со сдержанным энтузиазмом. «Что ваше сиятель­ство делает в Петрограде? Очень приятно видеть ваше сия­тельство, но, надеюсь, вы здесь ненадолго». Затем на мой вопрос ответил: «О да, княгиня будет рада видеть ваше сия­тельство. Уже много дней у нас не было посетителей, это пойдет ей на пользу».

Меня, как обычно, провели по большой лестнице и через парадные залы в ее собственный голубой салон в конце ан­филады. Я нашла хозяйку, как всегда в этот час в последние пятьдесят или более лет, сидящей в черном шелковом пла­тье и изящном кружевном чепце. Выражение ее прекрасно­го спокойного лица ничуть не изменилось, когда она с при­ветливой улыбкой протянула мне руку, которая в былые дни вдохновляла на написание сонетов и все еще была восхити­тельной.

—      Ma chère enfant (Мое милое дитя (фр.).), как мило с вашей стороны вспом­нить среди всей этой неразберихи о старой слепой женщи­не! Садитесь и расскажите мне о себе, о своих планах и о том, что вы здесь делаете.

Мы долго разговаривали, и хотя она говорила о ситуа­ции с глубокой печалью, все же, как и я, верила в будущее России.

—      Только я этого не увижу. Я слишком стара и должна уйти вместе со старым строем, но я буду очень рада, если вы, молодые люди, сохранили мужество и патриотизм. И я со­гласна, что вам необходимо следовать за движением и новы­ми идеями. Старые были во многом плохими, но я привык­ла к ним.

Я сказала ей, что приехала в город, чтобы уладить кое-какие дела и увезти ценности, опасаясь захвата столицы врагами.

Когда я спросила о ее планах на ближайшее будущее, она ответила:

—      У меня нет никаких планов. Все родственники и дру­зья хотят, чтобы я уехала на юг и сняла где-нибудь виллу, но я решила этого не делать. Мои поместья в Гомеле конфис­кованы, дом разрушен, так что этот дом теперь моя един­ственная собственность, а мне восемьдесят пять лет и я сле­па. Даже в лучшем случае я не надеюсь прожить долго. У меня нет близких родственников, так что я никому не обя­зана, посему вместо того, чтобы куда-то бежать и искать сомнительной безопасности в каком-то месте, где мне будут угрожать наряду с опасностью неудобства, ехать по желез­ной дороге при теперешнем скверном управлении, я лучше останусь здесь до тех пор, пока меня не убьют большевики или немцы, а может, они меня пощадят и оставят умирать в своей постели. Здесь мне по крайней мере спокойно, вок­руг меня моя мебель и памятные вещицы, здесь у меня до­статочно места, чтобы прогуляться по комнатам. Я могу по­зволить себе определенный комфорт перед смертью.

На меня произвело большое впечатление такое отноше­ние княгини к жизни, ее чувство собственного достоинства и мужество. Позже, когда я уходила, она прошлась со мной по большим залам, где так много бесценных произведений искусства висело на стенах и стояло на прежних местах.

—      Видите, я ничего не спрятала, — сказала княгиня. — Нет такого места, где можно было бы хранить их в пол­ной безопасности, так что я хочу по крайней мере наслаж­даться ими в любое время.

Затем она поцеловала меня и с нежностью сказала:

—      Adieu, племянница, спасибо, что пришли. Меня очень растрогало, что вы помните обо мне. Да благословит Гос­подь вас и ваших близких!

Ее маленькая фигурка, стоявшая наверху огромной бело­мраморной лестницы, казалась еще более прямой, чем обыч­но, и я подумала о той превосходной крови, которая текла по ее жилам. Я смотрела на нее, и мне казалось, что ее пред­ки гордились бы ее мужеством перед лицом врага и черни.

В прошлом она и ее супруг всегда демонстрировали такую же храбрость. Они даже осмелились закрыть двери своего дома перед членами императорской семьи, ибо князь Паскевич не одобрял какие-то действия императора Александра II. Они делали исключение только для жены Александра III, теперешней императрицы-матери, которая была близ­кой подругой княгини Паскевич и до сих пор оставалась ею. Но никто другой из членов императорской семьи не переступал порога этой замечательной дамы, хотя она не произнесла вслух ни единого критического замечания; и я узнала об этих фактах не от нее, а от великой княгини Марии Павловны (Мария Павловна (1854—1920) — великая княгиня, вдо­ва младшего брата царя Александра III Владимира Александровича (1847— 1909), бывшая герцогиня Мекленбургская.).