Я уже несколько лет состоял членом комитета в Обществе поощрения художников. На обычный годовой конкурс для присуждения премии выбирали состав жюри, в который всегда попадал я. Когда конкурс кончался, председатель общества — принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская — давала для жюри завтрак у себя во дворце. После того как она заболела, товарищ председателя Ю.С. Нечаев-Мальцев считал своим долгом устраивать "блины" у себя в особняке на Сергиевской.
Особняк этот был устроен довольно безвкусно, и те художественные "сокровища", которые он с гордостью показывал гостям, были сомнительного достоинства.
Лучшей вещью был плафон Семирадского в потолке залы — "Аполлон". Огромный концертный рояль имел исподнюю сторону крышки, всю расписанную Липгартом, Константином Маковским, Клевером и К®. В одном из простенков Айвазовский написал колокольню Ивана Великого при лунном свете.
— Правда, как это оригинально? — спросил хозяин П.П. Чистякова.
П. П., подвыпивший за завтраком, долго с изумлением смотрел на колокольню, потом перекрестился три раза и сказал:
— Господи помилуй!
На камине стояла у Нечаева группа амуров, сделанная по его заказу в 1870 году молодым скульптором за 50 рублей.
— И знаете, кто это был молодой скульптор? — торжественно спрашивал он. — Антокольский! Да, Антокольский!. И он самодовольно жевал своими челюстями.
— Правда, на него нисколько не похоже? — спрашивал он.
— Я бы какой хотите ставил заклад, что это не Антокольский, — подтверждал М.П. Боткин.
— Потому и не похоже на Антокольского, — говорил мне тихо Чижов, — что лепил эту группу я. Мне Антокольский дал 25 рублей, — сам он не умел лепить амуров.
— Скажите же это Нечаеву, откройте секрет, — советовал я.
— С какой стати! Пусть думает, что это Антокольский! Во всей обстановке дома лучшая была оранжерея, где находились тысячелетние папоротники и какая-то пальма, которая упрямо толкалась, подрастая, в стеклянный потолок и его два раза приходилось поднимать, что стоило по словам Ю. С. около двадцати тысяч. В теплице были проложены усыпанные песком дорожки, и посередине бил высокий фонтан, так направлявший в сторону свои брызги, что по дорожкам расползались целые лужи и потому его никогда не пускали. Нечаев много раз накупал канареек и райских птиц жить среди деревьев, — но они вскоре погибали, — вероятно, тепличный воздух был им вреден. Маленький рабочий кабинет, помещавшийся во втором этаже дома, выходил венецианским окном в этот "зимний сад".
— И когда в январе 25 градусов мороза, — с наслаждением говорил хозяин, — я работаю с окном, отворенным в тропический сад, и вдыхаю аромат распустившихся цветов. Солнце пронизывает насквозь лучами листву. Очаровательно.
Один его родственник советовал ему устроить двойное освещение: солнечное и лунное, чтобы освещать по мере надобности сад. А Чистяков ехидно советовал напустить сюда мартышек и индюшек, за которыми хозяин иногда мог бы охотиться, стреляя из монтекристо.
После его смерти дом долго стоял пустым. Потом в зале открылась какая-то швальня. После революционного периода сад был упразднен, и там, кажется, помещался павильон для снятия кинематографических лент.
Нечаев-Мальцев был очень скуп. Он знал, что Общество поощрения художеств очень нуждается в средствах. Очень редко он приходил на помощь больным художникам для поездки их на юг. Но помощь его не превышала тысячи рублей. Когда он умер, думали, что он завещал что-нибудь учреждению, где был столько времени товарищем председателя. Но он не оставил ничего.
Свободное копирование
