17 августа. Он также заходил ко мне, и в это же время пришел Павел Зальцман. Зальцман принес свою литературную работу «Щенки». Желая сблизить этих двух хороших людей, я предложил Зальцману прочесть «Щенков», не стесняясь Купцова. У Зальцмана удивительно острая наблюдательность и гигантская инициатива, но вещь полудетская, сырая, «первый слой». Отдельные куски его работы — например, дождь на лужайке у сибирской тайги под Минусинском, где он был на съемке «Анненковщины» с кинорежиссером Берсеневым, — почти удивляют.
В разговоре о «Щенках» я сказал им, со слов писательницы Гедимин, заходившей к моей жене 15 августа и разговорившейся со мной о своих и о моих работах, что Корней Чуковский окопался в Госиздате с двумя или тремя своими родственниками. Его дочь, возвращая Гедимин сданную на просмотр книгу, заявила, что книга написана «позорным методом» и печататься не будет. Гедимин молча взяла свою рукопись и ушла.
Также я рассказал, со слов Глебова-Путиловского, когда он работал в Госиздате как редактор сдаваемых авторами на отзыв рукописей: он и его жена, моя сестра, оба плакали, читая рукопись командира какой-то дивизии из Белоруссии. Это была история его жизни с детских лет, когда он был мальчишкой-подпаском. Посылая свою работу на отзыв в ГИЗ, он писал, что, конечно, он человек не ученый, не литератор, а батрак, затем красный боец, но он, если можно, предлагает половину гонорара за книгу, коли она будет отпечатана, тому, кто ее литературно проработает. Книга отпечатана не была. Такая сволочь, как дочка Чуковского, не заплачет, отводя десятки и сотни таких книг за формальные моменты, как теченец; не заплачет и продажный Корней, а будет радоваться, как радуются Мацы, Грабари — тысячи Мац, Грабарей и Чуковских, взявших власть по искусству в свои подлые руки. А партия ковыряет в носу.
Свободное копирование
