9.4.94. Был у Константина Ивановича Рождественского. Большой художник, прекрасная живопись…
Уже был у него К. Уже допрашивал об отце, видимо, очень больно его задел. Но что бесспорно, это единственный человек, который при Сталине обрел все – и поездки за границу, и Гран-при, и Париж, и Нью-Йорк, и Индию, это просто так никому не давалось.
Но что не могу отвергнуть, отмахнуться – какое-то обаяние. Чтобы написать плохо – лучше не знать и не видеть. Или повернуть свое сердце в сторону прощения, а через симпатию к увиденной фигуре рассказать о прошлом.
Очень был расположен – смотрели живопись, много говорили, возможно, буду у него еще раз.
Начал с дневника Юдина – они называли его Малюткой. Маленький Юдин и огромный Рождественский имели общую мастерскую на Шамшиной улице, на Петроградской стороне… На Шамшиной был двухэтажный дом, во дворе ходили куры. Комната была махонькая. Один из них устраивался на кровати, а второй ставил мольберт или какое-нибудь приспособление в проходной комнате.
Юдин писал прекрасные женские портреты. «Он сам себя съел, пришел к выводу, что он не живописец, а график». Так и шутили, говоря про Юдина: «От Сезанна до Митрохина»[1] – да, Малевичу и Сезанну Юдин предпочел Митрохина и очень высоко оценил его, увидев в нем то, что другие не видели…
Я спросил о Малевиче – каким он был педагогом, был ли уравновешен? У меня есть данные, что он мог порвать прекрасную работу и похвалить худую.
КР ответил:
– Малевич был гениальный человек. И педагог изумительный. Таков был у него дар, что каждый ученик считал, что он у него любимый. Пожалуй, наиболее критично К. С. относился к Стерлигову, считал, что искусство его «от лукавого», много надуманного, на этих его положениях строить искусство нельзя.
Мать Малевича – Людвига Александровна – называла учеников «сынками»: «Когда ты сынка усыновишь?». Это тоже была талантливая женщина с огромным инстинктом живописи. Рождественский помнит, как однажды она связала кашне – белый верх, низ черный – чистый супрематизм. Она же сделала первую авоську, маленькую сумочку, которая складывалась. Это было ее открытие.
…Много работ Малевича оставалось у Суетина[2]. Он хотел возвратить холсты жене Наталье[3], но она категорически отказалась. Но после войны Харджиев[4] видел много работ у Лепорской[5], поинтересовался, на что та ответила: «Всякие бывают отношения у мужчины и женщины».
…Когда закрыли институт[6], все рассыпались, хотя Малевич продолжал работать. А в 34–35‐м году, когда он заболел раком, Рождественский ездил в дацан, где монахи (ламы) занимались тибетской медициной, дацан находился в Старой деревне.
Р. увидел курящих лам – и спросил, отчего они курят, это же вредно.
– Это полезно, – сказал ему Далай-лама, – нужно, чтобы организм пропитался смолой, тогда он будет жить вечно.
Затем они показали свою врачебную книгу – толстую как Библия.
Он рассказал, чем болен Малевич.
Лама спросил:
– А врачи лечили?
– Да.
– Если больной облучался, то мы лечить не можем. Клетка разрушена.
Умирал Малевич достойно, не жаловался, никогда не говорил, что его за что-то наказывают.
В ГИНХУКе две комнаты – в одной работали Вера Ермолаева и Юдин, в другой – Лепорская и Рождественский.
Рождественский сказал о К., что он был у него «с недоверием». Я спросил:
– Этот портрет вам ничего не говорит?[7]
– Ничего. Я Гальперина видел один раз, пришел к Ермолаевой, они сидели, рассматривали ее работы.
О работе Веры Михайловны в Художественной школе будто бы ничего не слышал. Тем более о Гальперине.
Показал замечательные работы:
Мадонна двадцатых (двуцветное лицо).
Ноев ковчег 30 века (матюшинская линия).
Два пространства. Земля и космос.
Космический квадрат (нет верха и низа, можно смотреть как угодно. «В космосе мы не понимаем, что происходит, что произошло»).
Стюардесса из Копенгагена.
Серебряные тополя (эскиз одобрил Малевич), написан в 70‐е годы по рисунку.
Два натюрморта с гжельским чайником. Сейчас пишет очень хорошо.
Об альбоме, где Костров, сказал, что это лучшее во всем альбоме.
Свободное копирование
