Беседы с Мовинкелем
Конец мая.
Первые слова Мовинкеля по возвращении моем из Москвы: "Конечно, тот пост более значительный, но мы были бы очень огорчены вас потерять". Дело в том, что в газетах стояло, будто меня перебрасывают в Париж. Это, очевидно, в связи с моим длительным пребыванием в Москве. Промелькнуло также, что Дмитриевского назначают в Стокгольм. Карахан в Москве спрашивал: не хочу ли я в Стокгольм? Я решительно отказалась.
Мовинкель следил за пребыванием Амануллы-хана в Москве. Расспрашивал.
Не сразу перешли на деловой тон. От имени советского правительства выразила готовность Союза участвовать в розысках экспедиции Нобиле. Вся Норвегия волнуется за итальянскую экспедицию. Мовинкель просил благодарить. Сам он настроен пессимистически по поводу розысков. Уже с неделю нет вестей.
Перешли на вопрос о пакте. Я передала ему немецкий текст нашего соглашения с Германией. Мовинкель бегло перелистал и сказал, что текст "прекрасный", что он мог бы лечь в основу пакта о ненападении между нашими странами. Так ли это? Что-то я не вижу с их стороны большой заинтересованности. Но, с другой стороны, Мовинкель любит делать большие "политические жесты" и поднимать престиж либерального кабинета. Почему бы ему не остаться в истории как премьер, делающий "смелую международную политику"? Да еще и в целях укрепления мира.
Мовинкель первый (в 1921 г.) заключил с СССР временный торговый договор. Он активно работал за наше признание. Мог бы завершить свои труды заключением гарантийного пакта. В этом духе, конечно осторожно, говорила с ним.
Пришлось коснуться вредного письма Элердова в министерство торговли во время моего отсутствия. Когда в Москве мне принесли письмо Элердова, я стояла уже одетая, чтобы ехать на прием в честь Амануллы-хана. Я пришла "в раж". Редко так сержусь. Как это так написать: "Нам треска не нужна"?!
Этим заявлением он разбивает всю тонкую сеть работы, какую я вела эти месяцы, чтобы предотвратить денонсацию торгдоговора. Я добилась от Анастаса Ивановича разрешения на закупку 300 тысяч тонн трески. Оставалось преподнести норвежскому правительству "на золотом блюде" наше согласие и извлечь отсюда всю политическую и экономическую пользу. А Элердов, трах! И разорвал всю подготовительную сеть работы.
Тогда, в Москве, я хотела поднять вопрос об отозвании Элердова, но, переговорив с Микояном, поняла, что НКТ поддержит не его, а мою установку. В Москве же имела беседу с Больстадом (советник норвежского посольства). Мовинкель знал об этом, и письму Элердова не было придано значения. Но разве он сам, Элердов, не понимает, что это подрыв его престижа? Зоечка (по моим рассказам) дала ему прозвище: "Твой крест". Так и зовем его в нашей с ней переписке — "Мой крест".
С Зоей провела два дня в Стокгольме на обратном пути из Москвы. Созвучно и интересно. Мне с ней всегда интересно. Такой уж она многогранный человек. Говорили много и "до дна". О роли крепнущего колхозного крестьянства в Союзе. О переменах в быту. Об "изживании" чувства любви, и как потом видишь того же человека совсем с другой стороны... Шекспировская "Летняя ночь".
От Мовинкеля прошла к Эсмарку (его зам). Пока ждала в приемной (у него был испанец Дефуенто — большой оригинал), вспоминала, что в этой комнате был кабинет Мишеле и здесь мы подписали признание де-юре и декларацию о Шпицбергене. Эсмарк тогда сомневался: каким числом датировать признание, 15 февраля или днем утверждения признания королем? А Мишеле, старая лисица, бегал по кабинету, приговаривая: "Ах, мадам Коллонтай, до чего вы меня довели! Теперь мои партийные коллеги (консерваторы) меня растерзают". Но сам был горд "смелостью" своей политики.
* * *
Важно записать: нет, вовсе не Флоринский вызвал меня в Москву на прием Амануллы и его жены. Что за наивность с моей стороны было воображать, что он мог это внушить коллегии? Мысль о вызове меня с этой целью в Москву исходила от Сталина. Это мне сообщила Леля Стасова.
Свободное копирование
