Курильские острова - 24

20 июля

Сетку нашу конечно же моментально сорвало течением, но в нее успели влететь одна здоровенная горбуша и пять больших кунж. Горбушу выпотрошили, икру засолили (сделали так называемую «пятиминутку»), на этот раз удачно. Икру за завтраком съели, а рыб оставили на радость лисам, воронам и медведям — у нас еще не кончились подарки пограничников с Урвитовской заставы.

Огибая мыс Геммерлинга, наткнулись на свежайшие медвежьи следы совершенно гигантских размеров — видимо, какой-то сверхмедведь, хозяин здешних мест, ревизовал подходы к речкам — готовился к большой путине.

К вечеру вышли на стан рыболовецкой бригады колхоза «Родина», той самой, где десять дней назад нас угощали обедом и где маленький нахал пожелал нам попасться в лапы медведю. Тогда же бригадный повар пообещал вдоволь накормить нас икрой и рыбой. Были мы теперь очень голодны, а потому сразу вспомнили его обещания. Но действительность превзошла все наши ожидания: еще издалека, от самого мыса, увидели мы у рыбаков на столе огромную алую гору и, пока шли, размышляли, что же это такое могло бы быть?..

Это оказались крабы. Отбросив все условности, накинулись на чудесное лакомство и сожрали его целую гору, оставив на столе живописные руины.

Теперь в океане, прямо против лагеря, огромной дугой выгнулся ставной невод с желтыми пенопластовыми кругами поплавков. Ставить такой невод - каторжный труд: только на одни грузила надо не менее пятисот мешков с песком (все их надо не только набить, надежно завязать, вывезти в океан и выбросить за борт в строго определенном месте, но и выбросить так, чтобы мешок лег на дно непременно хохлом вверх). Зато, если не будет сильного шторма, дальнейшая рыбалка состоит лишь в вычерпывании рыбы, попавшей в огромный садок. Ну а шторм конечно же заставляет всю работу переделывать заново. Другой страшный бич рыбаков, промышляющих ставным неводом, — нерпы. Они пролазят внутрь гигантского садка и уж там жируют вволю (тем более что самим им из садка ни за что не выбраться), откусывая у рыб одни лишь головы — самую вкусную, по их понятиям, часть.

Рыбаки посоветовали нам задержаться у них: скоро должен прийти грузовик, на котором вместе с рыбой мы сможем добраться до Южно-Курильска. Ждали мы довольно долго, и, когда уже совсем было собрались идти пешим ходом, в сумерках, вихляясь из стороны в сторону, прибыл наконец обшарпанный трехосный ЗИЛ. Шофер, как мы и предполагали, был совершенно пьян. Где же, интересно, он сумел напиться, вопреки сухому закону?! Шофер с трудом вылез из кабины, прислонился к колесу и стал мучительно икать, дрожа как осинов лист и лязгая зубами.

— Возьми телогрейку-то, замерз ведь, — сказал ему наш сердобольный Коля.

— Да это я не от холоду, — жалко улыбнулся шофер, продолжая лязгать зубами, — это газ из меня выходит. Вот ведь и не хочешь керосинить, а надо: иначе все зубы в куски пообстучишь. У вас случаем глотка не будет, а?

— Нет-нет, — поспешно сказал наш начальник.

А мы все переглянулись: ехать с этаким молодцом через горы?!

Ходит злой, как сатана, бригадир и ругается в Бога, в душу, в мать, во всех святых угодников:

— Сволочи! Мерзавцы! Захребетники! Начальство толстозадое! Никогда они к путине не готовы! Редактора бы сюда, полюбоваться! Опять только одну машину прислали, а чего я с остальной рыбой делать буду?! Где две другие машины, где, я вас спрашиваю?! На материке попробуй такую рыбу днем с огнем сыскать! Горбуша-серебрянка, высший сорт! А как триста центнеров корюшки на перевале гнить бросили, это что, по-хозяйски?! Медведей откармливать заместо людей! Дак медведь и так жирный! У, гады ползучие! Я вот возьму брошу все к чертям собачьим и сам в Москву поеду! Я не посмотрю — я до самого редактора дойду, у меня денег хватит!

Вместе с рыбаками вычерпываем рыбу сачками сначала из невода в лодку, потом из лодок в ящики и оттуда — в машину. Океан довольно ощутимо покачивает, а рыба, оказывается, в шторм тоже укачивается и ложится тогда на дно, ну а поскольку ее сейчас в садке тонн десять — пятнадцать, то попотеть и нам, и рыбакам —- всем досталось. Молодой рыбак Толя, с которым я работал в паре, жаловался мне:

— Я на путине всего-то второй год, никак привыкнуть не могу — до слез жалко, когда рыбу выбрасывать приходится. Старые-то рыбаки уже привыкли, смеются надо мной, а я вот не могу — и все!

— Неужто и в этом году рыбу выбрасывать будете? — ужасаюсь я.

— Конечно. В этом году рыбы, похоже, туча будет. Итуруп, говорят, уж весь по колено в горбуше. С бригады по двадцать центнеров в день принимают, а они ее по сто и больше ловят. Обещали плавбазы подогнать, да, говорят, и на Сахалине та же история — от рыбы разгрузиться не могут.

Тем временем мы доверху набили ЗИЛ ящиками с рыбой и, прицепив тросом к задку машины кунгасы, вытащили их на берег, причем пьяный шофер чуть не разбил лодки. И вот когда мы уже совсем решили, что сейчас поедем, бригадир вдруг достал из-за пазухи бутылку водки и, сказав, что первую рыбу непременно надо обмыть, иначе ловиться не будет, налил себе, еще двоим рыбакам (почему только этим и никому более, я не знаю) и с полстакана — шоферу.

Хорош борец за правду — нечего сказать! Шофер и так еле на ногах стоит, куда же ему еще-то? Ну, о нас, конечно, бригадир и не думает — что ему нас стесняться и думать о нашей безопасности в этом рейсе — это-то наплевать, но ведь машина-то за ними на всю путину закреплена, разобьет ее этот орел в горах — на чем тогда рыбу вывозить, на себе? Те самые триста центнеров корюшки, рассказал мне Толя, тоже ведь так загубили: напоили тракториста — уважили хорошего человека — вот он и залез в болото по самую трубу.

Наконец мы все-таки поехали. Рыбу сопровождают два рыбака — один в кабине, другой вместе с нами в кузове сидит на ящиках с горбушей. Он слегка выпивши (это один из тех, кто вместе с бригадиром обмывал «первую» рыбу), а потому непременно желает с нами делиться впечатлениями:

— А не станут у нас рыбу принимать, так и хрен с ними! Мы своих два с половиной куска и на икре возьмем. Будем только икру делать, а рыбу — в яму! У нас и мастера по икре есть — все честь по чести. Ход, похоже, нынче добрый будет, ничего...

— Да зачем же рыбу выбрасывать? — спрашиваю я. — Может, заодно бы и балыки делать?

— Нет, балыки мы не имеем права делать.

— Не умеете?

— Почему это не умеем, мы, брат, из рыбы все умеем, документа у нас на балыки нету. Экзамен надо на мастера по балыкам сдавать, а был бы документ... — Не окончив фразы, он махнул рукой, зевнул и улегся спать прямо на ящиках, подложив под голову большую окровавленную рыбину.

А ночь вокруг какая-то совершенно чернильно-черная. Ни луны, ни звезды, ни огонька. Дорога не просто плохая, а никакая — наш ЗИЛ буквально карабкается по сопкам и скалам. При этом пьяный шофер управляет им, как самоед собаками. Один раз, видимо переключая скорости, он забыл что-то там такое нажать или, наоборот, нажал что-то не то, совершенно лишнее, и наша тяжелая колымага покатилась задом к страшному обрыву, о который с глухим ревом бились волны океана. Мы совсем уже собрались было прыгать из кузова, но в нескольких метрах от пропасти шофер очнулся, нажал то, что было нужно, и наша машина с глухим ревом поползла вверх. Нет, уж лучше шарашиться ночью по бамбукам, чем ездить на машине с этакими-то приключениями — медведь, он хоть трезвый.

Километрах в трех от Южно-Курильска машина стала — прекратилась подача бензина в двигатель: что-то там перестало сосать. Шофер с обоими рыбаками, наши Володя с Колей долго ходили вокруг распахнутого капота, что-то такое замазывали в двигателе придорожной грязью, что-то сплющивали молотком, потом, наоборот, что-то расковыривали толстым гвоздем — машина проезжала метров триста — четыреста и опять останавливалась. Один лишь я все также сидел в кузове и одиноко смотрел в чернильное небо: в моторах я ничего не понимаю, а хлопотать вместе со всеми, создавая видимость кипучей деятельности и своей причастности к делу, считал делом глупым и унизительным.

Наконец в четвертом часу утра, при слегка уже забрезжившем рассвете, совершенно измученные, добрались мы до своей цунами-станции, прихватив в подарок хозяевам пяток отменных горбуш. На чем и закончился наш замечательный поход на север Кунашира — одно из самых ярких приключений в моей жизни.