КВЧ помещалась в халупке возле одного из бараков - вход в нее был с дорожки, которая шла прямо вдоль проволоки и по которой редко когда ходили. У железной печки сидел седой, как лунь, Павел Ильич и подклеивал книги, вырезал украшения из цветной бумаги или красивыми буквами каллиграфически выводил фамилии стахановцев для помещения на «красную доску». «Павел Ильич, - говорили зэки, инстинктивно от самого порога принимая преувеличенно вежливый вид, - книжечку бы какую почитать». - Какую? - спрашивал, не поднимая глаз от работы, Павел Ильич. «Это уж мы вам доверяем, чтоб была интересная». - Начальника дело, - озабоченно почесывал в затылке наш библиотекарь.
Кунин жил за зоной, но питался в лагере. Высокий, худой, в фуражке с заломленным козырьком, в суконной куртке и высоких сапогах, с лицом степного волка и нервными движениями рук, он передвигался по лагерю с непринужденностью и домовитостью, типичной для опытных, бывалых зэков. О нем говорили, что срок, который он кончил отсиживать в Ерцево в 1939 году, был уже третьим, но сам он никогда об этом не заговаривал. Он ходил по зоне бодрым шагом, часто заходил в бараки, часами просиживал с зэками, и, хотя этот стиль жизни в каком-то смысле входил в его обязанности, мы чувствовали, что он тоскует по тем временам, когда в драной телогрейке лежал рядом с солагерниками на верхних нарах, высматривая рыскающим взглядом, что бы тут еще можно было выиграть в карты или к кому бы заглянуть в сундучок. «Надо культурно жить, заключенные», - повторял он всегда, свысока усмехаясь на слове «заключенные», и казалось, что это была одна из тех фраз, которые он выучил наизусть два года назад, когда ему была доверено миссия просвещения и воспитания зэков. Он по-своему трогательно относился к Павлу Ильичу, с которым некогда делил нары в бараке каменщиков. Он ел с ним баланду из одной миски, делился папиросами, иногда приносил ему из-за зоны полбуханки хлеба или чуточку водки. Павел Ильич отвечал ему на эти проявления доброты послушанием и привязанностью и, хотя мы полагали, что наедине они, как прежде, называют друг друга по имени, при нас ни разу не осмелился обратиться к нему иначе, чем «гражданин начальник». Кунин любил этот титул и, как было видно, придавал ему куда больше весу, чем всей своей культурно-воспитательной деятельности. Он уже не сумел бы жить вне лагеря, но не собирался отказываться от достоинства, в которое после стольких лет каторжного унижения был вознесен над серой скотинкой и «врагами народа». Старые зэки, помнившие его еще с давних времен, утверждали, что теперь он берет реванш за так никогда и не сбывшиеся мечты о бригадирстве. Поздно вечером Кунин отправлял Павла Ильича в барак и принимал в своей культурно-воспитательной части лагерных любовниц. Он менял их так же часто, как в былые времена, и шутя поговаривали, что он не лишен известных педагогических талантов, если говорить о девушках, прибывавших новыми этапами, или что мы могли бы устроить детский сад из одних только тех детей, которых нарожали ему лагерницы на нарах барака мамочек.
Свободное копирование
