Больница помещалась в единственном, наряду с домом свиданий, бараке, который выстроили и содержали не хуже, чем дома вольных в соседнем Ерцево. Из широкого коридора в обе стороны вели двери в больничные палаты; в каждой из них было по два окна и не больше восьми коек. Всюду царила образцовая чистота, тем более необычайная, что созерцали ее те, у кого свежа была в памяти грязь в бараках. Если бы не логова на полу в коридоре, где больные иногда по нескольку суток дожидались, пока освободится койка, наша больница ничем не отличалась бы от скромных, но ухоженных больничек в провинциальных европейских городках. В маленькой комнатке посреди коридора помещалась дежурка лагерных врачей и медсестер, а в двух застекленных шкафах у стенки хранились лекарства и врачебный инструмент. В срочных случаях стол в дежурке использовался и как операционный.
Номинально больницей заведовал вольный врач из Ерцево, который раз в два дня приходил в зону на осмотр лежачих больных и амбулаторный прием. Три лагерных врача: Левенштейн, обрусевший поляк Забельский и Татьяна Павловна - безоговорочно подчинялись ему во всех спорных вопросах. Вольный врач не занимался ни выдачей освобождений в амбулатории, ни направлением зэков в больницу, зато он следил за ходом лечения и обладал решающим голосом, когда речь шла о выписке. Этого было достаточно как контрольной и предупредительной меры против возможных злоупотреблений со стороны лагерных врачей: сами будучи заключенными, они, теоретически, могли использовать свои полномочия, чтобы облегчить участь солагерников. Однако на практике каждый лагерный врач весьма строго соблюдал лагерные предписания, помня, что малейшее отклонение грозит ему отправкой на общие работы. Больных можно было отправлять в больницу при температуре выше 39°, а освобождать от работы при температуре выше 38° - не считая несчастных случаев и увечий на работе.
Самые большие возможности нарушений существовали при выдаче освобождений от работы, но и тут лагерные врачи боялись доносов своих «ассистентов» (т.н. лекпомов), единственной «квалификацией» которых на эту должность зачастую были весьма близкие отношения с Третьим отделом, - а то и доносов самих больных, которых Третий отдел, бывало, использовал для испытания лояльности лагерных врачей. Всегда было надежней переборщить в худшую, а не в лучшую сторону. Зэк, который, несмотря на соответствующую предписаниям температуру, не получил освобождения от работы, ничем не отягощал врача; но тот, кто с небольшим жаром по приказу врача был оставлен в зоне, мог раз и навсегда покончить с его врачебной карьерой в лагере. Объяснение этого принципа было простым и по-своему не лишенным разумности; по убеждению лагерных властей, бессмысленно вторгаться в жизнь зэков там, где они могут друг другу навредить, но нельзя им позволить друг другу помогать; это не лишено разумности, если допустить, что люди в неволе обычно больше склонны помогать друг другу, нежели вредить. Увы, это допущение не оправдывалось в советских лагерях. Кроме того, лагерное законодательство предусматривало некоторую максимально дозволенную долю освобождаемых от работы (кажется, 5%), которую ни под каким видом не разрешалось превысить. Бывали случаи, что лагерный врач освобождал от работы тяжелобольных, а заболевших не так тяжело отправлял на работу, обещая им компенсацию в будущем, лишь бы на вахте не предъявили формальных претензий по поводу числа освобождаемых.
Свободное копирование
