Вокресение - 1

ВОСКРЕСЕНИЕ

Больница в лагере была чем-то вроде пристани для потерпевших кораблекрушение. Мало было зэков, которые, проходя мимо массивного барака с большими окнами, мысленно не вздыхали: эх, на две бы, на три недельки в больницу! В чистой постели, в светлой палате, с заботливо ухаживающей медсестрой, с вежливым врачом, с товарищами, которые глядят на тебя совсем не так, как в бараке: по-человечески, с сочувствием… Эти две-три недели возвращения к человеческому облику могли каждому из нас даже перед самой смертью вернуть чувство собственного достоинства. Мы жаждали их, мечтали о них за работой и по ночам. Речь, по существу, шла не столько об отдыхе, сколько о мимолетном, неустойчивом возвращении к прежним представлениям о жизни и людях. Как в дом свиданий, так и в больницу заключенный отправлялся поглядеть на себя в зеркало прошлого. И так же, как из дома свиданий, он возвращался оттуда в барак более разбитым, чем возрожденным.

Слишком высока была цена, которую приходилось платить за этот краткий возврат к нормальной жизни. Существует множество преданий о безумцах, которые собственной жизнью заплатили за искушение хотя бы на миг узреть абсолютную красоту, жажду, которая толкает их подписать этот самоубийственный цирограф, мы привыкли считать источником неустанного прогресса человечества. При соответственно уменьшенных масштабах и потребностях жизни в лагере зэки, отважившиеся приоткрыть завесу, которая заслоняла их прежнее представление о мире, по-своему напоминали своих легендарных предшественников. Зато и платили они за это краткое воскресение из мертвых еще более горьким, мучительным опытом медленной смерти, к которой они возвращались, выйдя за порог больницы после того, как их вычеркивали из списка больных. Те, кому было дано умереть в больнице - а не в «мертвецкой», не на барачных нарах и не на работе, - заведомо принадлежали к счастливчикам, ибо еще раз видели лучший облик мира, прежде чем окончательно отойти на тот свет.

Жизнь в лагере возможна лишь тогда, когда в мыслях и воспоминаниях заключенного совершенно стираются мерки сравнения с волей. Именно это означают популярные среди старых зэков слова, которыми принято утешать новоприбывших: «Ничего, привыкнешь». Заключенный, который совершенно «привык», - попросту все позабыл. Он не помнит, как он раньше мыслил, что чувствовал, кого и за что любил, чего не переносил, а к чему был привязан. На практике таких зэков не существует, но в лагерях случается встречать людей, которые после нескольких лет пребывания за колючей проволокой научились держать воспоминания на привязи крепче, нежели зоологические инстинкты. Этот интуитивный акт самозащиты со временем превращается в железную дисциплину, которая отгораживает прошлое от настоящего непроходимой границей. Большинство заключенных не способно подчиниться этой дисциплине и ищет спасения в воспоминаниях, как в наркотиках. А те, кто якобы «не помнит», - они одновременно и сильнее, и слабее. Сильнее, так как действительно привыкают к законам лагерной жизни, бессознательно принимая их как естественные и нормальные; слабее, поскольку любая царапина на этом панцире, любой предлог, чуть живее затрагивающий воображение, вызывают такой мощный приток подавленных воспоминаний, что его уже ничем не остановить. Они врываются внезапно, заливают мозг, сердце и тело тем более бурно, чем глубже были загнаны в мрачные застенки забвения.

Простым людям в лагере жилось несколько легче: они относились к этой жизни как к самому дну своего и раньше-то нелегкого существования и с каким-то сердечным смирением ждали награды за то, что терпеливо сносят страдания. Но люди интеллигентные, наделенные более живым воображением, обладающие более богатым опытом, обычно проявляли куда меньше терпения, и, если им не удавалось вооружиться хотя бы каплей цинизма, они душой и телом отдавались во власть воспоминаний. Крайне характерно, что «кулаки» и рецидивисты-уголовники не слишком охотно шли в больницу, предпочитая получить несколько дней освобождения и отлежаться в бараке - словно их удерживал бессознательный страх, что, однажды увидев нечто, напоминающее волю, они уже никогда не смогут вернуться в неволю. Но больница была истинным прибежищем для тех, кто, вопреки нашептываниям инстинкта, не желал забывать. Они радовались болезни, а возвращались из больницы в барак с лицами, искривленными и сведенными судорогой боли, словно люди, которых насильно оторвали от щели в стене, ведущей в прошлое, а через прошлое - к обманчивой надежде на будущее.