В политотделе корпуса - 2

«Отдать вас под суд?..»  

Четвертого ноября 1943 года мы наконец разыскали свой корпус.

Управление корпуса расположилось в пятнадцати-семнадцати километрах юго-западнее Малой Вишеры, в большом девственному лесу. Штаб и все его службы размещались здесь не в блиндажах и землянках, как обычно на фронте, а в небольших специально построенных, вполне пригодных для жилья и работы деревянных, рубленных из бревен домиках с маленькими застекленными окнами, столами и даже топчанами. Хотя домики внутри и не были оштукатурены или ошелеваны, а в большинстве из них не было деревянных полов, тем не менее жилье было вполне благоустроенным, даже проведено электричество. Лесная чаща вокруг была довольно густой, и домики в ней настолько терялись, что поначалу было трудно найти ту или иную службу или отдел штаба. Лес выглядел как парк из смешанных, разумно подобранных пород. Хвойные, как всегда, украшали «общество» своим вечнозеленым нарядом, а лиственные, давно осыпавшись, свистели на ветру голыми ветвями, их некогда зеленая листва теперь лежала вокруг упругим и мягким бледно-желтым пластом, прилипая к подошвам и волочась за ногами. В глубине чащи еще сохранился, укрывшись от свирепых северных ветров и морозов, роскошный зеленый кустарник. Стояла классическая поздняя осень.

Обычного в это время в здешних местах холода еще не чувствовалось, но и приятного тепла уже не было. Ежедневные ночные заморозки вытягивали последнюю влагу из почвы, превращая ее в белый иней, которым припудривали высохшую лесную траву. Особой, такой надоедливой в этих краях, сырости этой осенью не было, но и пыли не наблюдалось. Фронтовые дороги, гладко отполированные колесами повозок и автомобилей, серебром блестели не только днем под лучами яркого солнца, но и в лунную ночь.

Домики управления корпуса были расставлены в беспорядке по всему лесу, охватывая около полутора-двух квадратных километров, поэтому нам пришлось долго плутать в поисках места обитания начальника политотдела корпуса. Разыскали мы его только к концу дня, когда в лесу уже стояли сумерки.

Преодолев большое расстояние на разных видах транспорта и пешком, осилив множество трудностей в розыске самого корпуса, мы и не подозревали, что встретим такой, мягко говоря, неприветливый прием со стороны нашего нового начальника. По предписанию мы должны были явиться к месту назначения четвертого ноября к десяти часам дня, и мы явились в назначенный день — правда, к шести часам вечера, но своей вины в этом не видели и даже ничего похожего не ощущали, считая, что все же смогли добраться вовремя.

Приняв рапорт и сопроводительные документы, начальник политотдела корпуса полковник Епифанов окинул нас исподлобья безразличным взглядом, руки не подал и даже не пригласил нас сесть. Помолчав и по-прежнему не глядя на нас, полковник вдруг тихо, будто сам себе, произнес:

— Ну, что же с вами делать? Отдать вас под суд, что ли?

Была ли это своеобразная шутка, или это было серьезное стремление припугнуть нас сразу, дескать, смотрите у меня, в будущем никакого потворства и снисхождения не будет! — во всяком случае на нас такой прием произвел не вполне радостное впечатление. Однако внешне полковник не выразил признаков агрессивного настроения.

Мы не знали его биографии, тем не менее было видно, что это рабочий человек, с развитыми кистями рук, узловатыми пальцами. Его слегка скуластое лицо с черной копной волос и такими же черными глазами свидетельствовало о каких-то его далеких азиатских предках, хотя говор был чисто волжский.

Среднего роста, хорошо сложенный, с развитой грудной клеткой он обладал тихим, спокойным и каким-то кротким голосом. В то же время по натуре он был упорным и настойчивым.

После нашего объяснения о причинах несвоевременной явки полковник смирился и, вызвав ординарца, приказал поместить нас в домик № 3.

Оказалось, несмотря на опоздание, мы с подполковником были первыми прибывшими из работников политотдела корпуса.

Устроившись в одной комнатушке, мы невольно вернулись к нашей встрече с начальником.

— Ну и прием устроил нам полковник, — первым заговорил я.

— А ты что, рассчитывал на триумфальный прием? — откликнулся Абишев.

— Ну, может, и не триумфальный, но и не на такой.

— Гм-м, — как-то неприязненно хмыкнул Абишев, — может, тебе еще медаль повесить за то, что во время войны ты опоздал на целых восемь часов?

— Зачем же? Медали никто не просит, но человеческое отношение к людям должно быть всегда, даже и на войне.

Между прочим, проработав затем с полковником Епифановым более двух лет, я никогда не видел в его действиях ничего опрометчивого, неразумного, неприятного или грубого. Наоборот, я проникся к нему искренним уважением и всегда старался выполнить любое его задание. Нам суждено было дослужить в одном корпусе до Победы и даже больше, вплоть до ликвидации корпуса после войны.