Однако я хотел побеседовать с Калгашкиной. Заведующая магазином пришла ко мне взволнованная. Мне показалось, что от неё чуть-чуть попахивает спиртным.
Ростом немного выше среднего, с хорошо сохранившейся фигурой, с крашенными под рыжеватую блондинку волосами, уложенными явно у парикмахера, она пыталась, как я понял, произвести на меня хорошее впечатление.
— Первый раз в прокуратуре. Хоть посмотреть, что это такое, — с улыбкой говорила она, но улыбка эта была весьма натянутой. — Надеюсь, вы меня не съедите?
Я не ответил на её кокетство.
— Впрочем, и не за что, — продолжала она. — У нас, поди, каждый день народные контролёры. И сегодня были. Никаких к нам претензий. Вас это интересует, товарищ прокурор?
— Нет, Ирина Алексеевна. Я хотел поговорить о квартире. Как вы её получили?
— Законно, товарищ прокурор, на общем основании, — ответила Калгашкина поспешно. — А что? Сколько лет жила в общей! Комнатка — закуток, двенадцать метров. Неужели не имела права?
— Имели, — кивнул я. — А почему решили трехкомнатную?
— Из-за родителей. Сначала я ведь думала вступить на однокомнатную. Подала заявление. Тысяча у меня была. Все мои сбережения. Поехала к своим на хутор, чтобы помогли. Первый-то взнос тысяча пятьсот… Отец мне говорит: а может, доченька, и нас в город возьмёшь? Мы, говорит, дом свой продадим, на трехкомнатную наскребём. И много ли нам, говорит, осталось жить? Помрём, у тебя большая квартира останется. Нет, вы представляете, каково это дочери слушать?.. Конечно, говорю, возьму. А о смерти чтоб и разговору не было! Дай бог вам до ста лет дожить. Мама-то, в общем, тоже хотела бы в город, а с другой стороны, жалко соседей бросать, сад… Конечно, они своё отработали, заслужили отдых. Чтоб и ванная, и горячая вода, и, извините, тёплый туалет. Короче, на семейном совете решили: ко мне. Продали дом, дали мне четыре тысячи…
— А какой первый взнос? — спросил я.
— Пять тысяч.
Пять, а не десять, как говорила она Юре Бобошко! А может быть, парень что-то напутал? Или она прихвастнула перед ним?
— Значит, ваши родители и бабушка прописаны у вас?
— А у кого же ещё? — нервно передёрнула она плечами.
— Ну и как, нравится им в городе?
— Да как вам сказать… — замялась Калгашкина. — С одной стороны, удобства. С другой, в городе не как на хуторе. Никого тут не знают, поговорить не с кем…
— Сейчас они здесь, в Зорянске? — спросил я.
Этот вопрос, как мне показалось, привёл её в замешательство.
— Сейчас? — переспросила она, словно не расслышала.
— Да, в настоящее время.
— Гостят… у сестры.
— Все? Отец, мать и бабушка?
— Все.
— А бабушке сколько лет?
— Восемьдесят третий.
Я видел, что моё любопытство вконец выбивает её из колеи.
— Вы не думайте, она у нас ого-го какая старуха! И ездить любит.
— Где живёт ваша сестра?
— Да на хуторе Мокрая Ельмута, Пролетарский район Ростовской области.
Это были мои родные места. Маныч, степи, детство… Я на миг окунулся в воспоминания. Но они были явно не к месту.
— А где жили ваши родители до того, как переехали в Зорянск? — спросил я, отогнав воспоминания.
— Там же, в Мокрой Ельмуте. Я же и сама оттуда.
Я спросил ещё, как ей удалось получить в ЖСК «Салют» трехкомнатную квартиру, ведь свободных не было. Она повторила почти то же самое, что и Дроздов.
Свободное копирование
