В начале февраля мы получили радостное сообщение, что приезжают мама и Вера со всей своей семьёй. Мы занялись поисками квартиры для Веры, Ромы, Миши и Тани. В то время это была непростая задача. Но нам повезло. Случайно удалось найти недалеко от нас небольшую трёхкомнатную квартиру,
Мама решила жить с нами, чтобы помочь нам материально. У меня работы не было и шансов найти что-нибудь приличное и даже не приличное в возрасте после пятидесяти, в условиях массовой безработицы, было очень немного. Лориных заработков было далеко недостаточно. Сыну надо было учиться.
Я зашёл в загерметизированную комнату, чтобы проверить, можно ли там находиться при открытой двери. Здесь предполагалось поместить маму. Комната - довольно большая, больше нашей спальни, с большим окном. Сейчас, правда, оно закрыто трисами и зашторено. Но война по всем признакам близится к концу и окно можно будет открыть.
Вдруг моё внимание привлекла, пробивающаяся из-за больших черных шкафов, узкая полоска света. В загерметизированной комнате не должно оставаться ни единой щели. Я отодвинул шкаф и увидел большое прямоугольное отверстие в стене, выходящее на улицу.
Оказалось, что раньше у хозяев квартиры, здесь располагался кондиционер, который они забрали с собой, а отверстие не потрудились заделать. Просто закрыли его шкафом. Так что все наши усилия по герметизации комнаты, где не должно было оставаться ни малейшей лазейки для ядовитых газов, оказались "мартышкиным трудом". Наше счастье, что мы ничего не знали о существовании этой дыры и спокойно отсиживались в комнате, по нашему мнению герметичной, в ожидании химической атаки. "Блажен, кто верует...".
Пятнадцатого февраля позвонила Вера и сообщила, что они прибыли в аэропорт "Бен Гурион". Через пару часов мы отправились на улицу Мельцер, где была арендована квартира для Вериной семьи.
Стоял тёплый солнечный день.
Из-за поворота показалось такси, крыша которого была до отказа нагружена вещами. Мы поняли: это "наше" такси. Первым из машины вышел водитель - бородатый угрюмый человек. На своих пассажиров он смотрел, мягко говоря, без всякого дружелюбия.
Возможно ему осточертело беспрерывно возить новых репатриантов, за которых расплачивался сохнут. И ни о каких чаевых или о завышенных тарифах на поездку не могло быть и речи. Возможно, ему не понравились клиенты ни слова не понимавшие на иврите и одетые в жаркий день в тёплые зимние пальто. (Февраль в России - самый разгар зимы). Причин может быть множество, дело не в этом, а в том, что он отказался ехать по второму адресу, то есть отвезти маму к нам. Может быть в другое время мы бы и не придали этому значения, но мама была в ужасном состоянии, она в дороге заболела и сейчас еле держалась на ногах.
Женя подошёл к водителю и быстро заговорил с ним на иврите. Лицо водителя сразу поскучнело и постепенно с него исчезла наглая самоуверенность. Он, видимо понял, что среди репатриантов уже появились люди, выучившие иврит и способные постоять за себя.
- Покажи свой путевой лист, - сказал мой сын.
Водитель нехотя достал листок бумаги.
- Вот первый, вот второй адрес, по которому ты должен ехать, прочитав документ, - заметил Женя. - И мы распишемся о выполнении маршрута только когда приедем по второму адресу.
Эйн брира, - ответил водитель и сел за руль.
Мама была совершенно больная. Температура поднялась до сорока градусов. Ни в какой больничной кассе, она ещё не была записана и с медицинской помощью существовала проблема. Лора позвонила своей знакомой Гене Кабакер, правда она была детский врач, но всё-таки врач.
Геня послушала маму и дала принесённые с собой лекарства. Деньги за визит она взять отказалась. Впоследствии мы ей в благодарность занесли альбом репродукций Московского музея изобразительных искусств.
Через неделю мама начала понемногу приходить в себя. Выздоровление шло трудно. Один раз она потеряла сознание и пришлось вызывать скорую. К тому времени я уже записал её в больничную кассу.
Свободное копирование
