Ночь на 31 июля, на понедельник
Растревожила меня поэма Ахматовой. Весь день дома в халате, в черной ночной рубашке – печатаю ее странные бредовые строчки, в которых бреда-то и нет… Из всех углов памяти начинают зыбко проступать призраки – те, которые жили со мною всю жизнь, из-за которых жизнь ломалась и шла по кривым путям, которые я умерщвляла, прогоняла, закрывала на ключ, превращала в невинные альбомные воспоминания. Совсем как у нее. Нет – хуже.
Я сознаюсь, что применила
Симпатические чернила,
Что зеркальным письмом пишу…
Вся жизнь прошла на симпатических чернилах, оказывается. Бреды, призраки, тени.
Ахматова ударила меня – и я вдруг проснулась. Невеселое пробуждение: развалины, гробы, дешевая мишура.
Дома (странно: пишешь и говоришь это слово по привычке, хотя знаю, что дома нет) роскошествую в одиночестве, в собранности: прислушиваюсь словно к чему-то.
Может быть, жду.
3 часа ночи. Почему-то сварила кофе (электроплитка, возрожденная к жизни: научили красть электричество). Снова развернула поэму – как кричит каждая строчка! Сколько гнева в Ахматовой, непрощения, обиды, издевки, мести, проклятия! Недаром я сравнила ее с Александрой Федоровной – в той ведь тоже мистическая сила проклятия! Радовалась бы, что погибают от бомб и снарядов дети: маленькая плата за немыслимую смерть цесаревича.
От присутствия в городе этой необыкновенной женщины, этой Femme sombre, во мне то же смятение, та же тревога, нежность, страх, неистовая грусть, мучительная нежность, что и когда-то – в эпоху Золотой Книги, испанских портретов, мартиролога святой ведьмы, белой сирени, белых встреч. Только сейчас сообразила, что femmе sombre написалось не случайно. Тогда у меня было и другое сравнение: Femmе blanche. Видимо, никогда ничего ни о чем не узнаю.
Любимый призрак. Призрак. Никогда ничем иным и не бывший.
Гнедич вижу теперь очень редко. Переменилась ко мне, избегает, отстраняется, ей со мной нехорошо – больно, связанно, принужденно. Может быть, приказанные пути. Относится ко мне злобно, агрессивно, почти с вызовом, почти с истерическим желанием оскорбить – не меня, не тригорского собеседника Корчака, а женщину, красивую и уверенную в себе женщину, которую – кажется мне – она начинает ненавидеть. Обижается за всех женщин, которым когда-то было от меня больно, за всех, ей неизвестных. Обижается за жену Британца, очень глупую, очень смешную, которая пару недель назад рыдала от ревности ко мне.
Однажды я остановила Татьяну.
– Я не понимаю, что с вами, – сказала я.
– А вы не думаете, что это ревность? – крикнула она.
Помолчав, я спросила, удивленная, но настороженная:
– К кому? Вы о ком?
– Вы же отняли у меня Всеволода. Вы отняли мою мечту, мою глупую наивность. 13 лет безнадежной, но прекрасной любви. А ведь вам Всеволод не нужен.
Я пожала плечами, сразу раздосадованная.
– Неужели вы не понимаете, что я от ревности готова кричать, выть, кататься по полу?!
После этого разговора прошло много времен. Вчера ночью он возобновился. Зло, остро, нехорошо – я-то молчала и слушала, говорила она.
– Я не могу видеть его конверты вам…
– Он мне пишет о муравьях и об озерах Карелии.
– Все равно. Я ненавижу его.
Я расхохоталась. Но смех у меня был недобрый.
Вспомнилось, как в 1942 и 43-м году Татьяна мне читала все его письма, все свои ответы ему, как считала свою переписку с ним «архивом для истории русской литературы», как мечтала влюбить его в себя, быть его женой, любовницей, случайным ночным происшествием – и обязательно, обязательно иметь от него ребенка. Во всю эту ахинею был посвящен ее приятель Могилянский, почему-то подогревавший ее устремления. Боже мой, как я уставала от канители этих night conversations!
Вот уже 4 утра. Пишу, пью кофе – часто, часто задумываюсь и ухожу в какое-то «никуда». Неладно что-то со мною.
Сегодня письмо от Эдика – грустное: «Я оптимистически настроился… я наивно поверил в слова командира…» Приезд его становится проблематичным – чего и следовало ожидать.
Мне очень тяжело. Но ему – знаю это – во сто крат тяжелее.
Спутанный день. Обещала к обеду быть у Тотвенов, но М.С. уговорила приехать к ней. Поехала. В трамваях толпы, давка, столпотворение довоенных воскресений. Пустой вечер – пью водку, болтаю, эпатирую себя, зубоскалю с Мстиславом. Это целомудренное чудовище идет меня провожать – и провожает с Глазовской до самого дома. Мне забавно. А не следовало бы забавляться. Человек ко мне привык; дикарь приручился, относится ко мне прекрасно – с таким неуклюжим большим вниманием, которое мне, кстати, совершенно не нужно.
14 июля, в День взятия Бастилии, у меня впервые с начала войны были садовые цветы в комнате, махровые левкои. Пили чай с М.С. и полковник Люшковский с женой. Слушали патефон – я, по традиции, начала с «Марсельезы».
Случается, что думаю и о Вас. Впервые за много лет – без злобы, без гнева, тихо и немножко печально.
Ах, какая я была сумасшедшая! И как Вам было трудно и страшно со мною.
И, несмотря ни на что, как Вы меня любили.
Да: в жизни я знала прекрасную мужскую любовь. Я никогда ее не ценила. И до сих пор не жалею об этом.
Свободное копирование
